Махамбетше, Мекеш, Кутыбай и Ибиш продолжали печальный разговор, сидя на переднем месте в аблайче — походной кибитке. Длиннолицая жена бия резво взбалтывала желтый кумыс. Ее черные смородиновые глаза задумчивы. Мужчины уже слегка закусили, пестрая красноватая чаша с кумысом наполовину опорожнена. Приятный запах конины, булькающей в черном котле за дверью, заполняет аблайчу. Женщина, взбалтывая кумыс, старалась не упустить ничего из разговора мужчин.
— Кутыбай, спой песню, подними настроение, — сказала она, когда все замолчали. — Хватит, вдоволь наговорились, уши устали. Воробей и тот переживает самую лютую зиму. Неужели бог создал нас слабее воробья? Не впервой покидать казаху насиженные места. Выжили ужасный джут, выживем и теперь.
Кутыбай похвалил ее:
— Ай да Джамила, главный бий у нас — ты. Махамбетше выше тебя лишь происхождением и тем, что мужчина.
— Мне приятна твоя похвала, Кутыбай, да растет твое потомство. Но, говорят, счастье приходит не только к женщине, но и к дураку. Когда же уходит, не поймать его ни простому смертному, ни самому умному.
— Да-а, — многозначительно протянул Кутыбай и заиграл на домбре незнакомую мелодию. Повернувшись лицом в сторону родных покинутых мест, он запел:
Постепенно вокруг Кутыбая собрались люди. Женщины заплакали. Тяжело вздыхали старики.
— Зря мы не согласились на поселки, — покаянно произнес одни из аулчан.
Щербатая жена его, стоявшая рядом, щипнула себя за щеку и пробормотала:
— Если казаху не кочевать, разве он проживет? Если ты сегодня согласен жить в поселке, завтра начнешь креститься.
— Перестань, иная вера мне не нужна!
— Душно здесь, — послышался голос Мекеша. — Лучше пойду искупаюсь, чем грустить. — Он поднялся, накинул на себя белый чапан из верблюжьей шерсти с бархатным воротником. Сапоги на нем из превосходной кожи, с длинными широкими голенищами, на высоких каблуках. Тымак из белой мерлушки завязан сверху. Все посмотрели на Мекеша. Медленно шагая, он спустился к речке. Здесь купались пять-шесть молодых женщин. Они шумно плескались, смеялись. Завидев Мекеша, женщины выскочили на берег и, схватив одежду, кинулись прочь. И напрасно: Мекеш сам повернул от них в другую сторону. Смелый джигит робел перед женщинами. Дело в том, что жена Мекеша, по имени Кадыш, худощавая и чернявая, с глазами как у дикой козы, дочь известного силача и острослова Манки, как ни странно, верховодила в семье. Стоило ей прикрикнуть, как горячий Мекеш сразу смолкал; стоило ей засмеяться чему-нибудь, как он тотчас вторил ей. В чем была сила хрупкой Кадыш, сумевшей подчинить себе такого тигра, люди не знали. Робость Мекеша перед женщинами, видимо, объяснялась влиянием Кадыш.
Отойдя от купальщиц подальше, Мекеш остановился, вынул из-за голенища кинжал, попробовал пальцем острие. Внимательно осмотрел берданку. Револьвер на тесьме снял с плеча и завернул в чапан. Раздевшись, долго поглаживал тело, разминался, бросал в воду маленькие голыши. Потом поднял валун величиной с котел, поднатужился и бухнул в речку.
«Борец Шолак поднял пятьдесят один пуд!» — вспомнил Мекеш, покачал головой и прыгнул в воду.
Далеко убежавший за бабочкой Сарыбала только сейчас возвращался к стоянке. Рядом с ним ехали два русских всадника. Они дали мальчику ломоть хлеба, и он с удовольствием жевал его.
Завидев всадников, Мекеш вышел из воды, быстро оделся. Русские подъехали, поздоровались и протянули ему руки. Мекеш неожиданно отбил руки того и другого.
— Сначала заплатите за кровь Актентека! Остановите этих несчастных беглецов! Потом «здрасти»!
В те времена казахи и русские пришельцы объяснялись только словами: здрасти, шампански (кумыс), маржа (женщина), курсак пропал (проголодался), кибитка (дом), понятными пришельцам и местным жителям. Казахи считали эти слова русскими, а русские — казахскими. В сущности, они не принадлежали ни тем, ни другим, но все понимали их значение. Русские, подъехавшие к Мекешу, не знали даже этих слов. Один из всадников, седобородый мужчина, заговорил по-русски:
