На склоне холма зимовка из пяти избушек. В самой маленькой из них одна-единственная комнатушка, небольшая и низкая — потолок головой заденешь. Посредине подпорка из кривой жерди. Стены не замазаны. Черный дерн крошится, отваливается, в нем кишат блохи. Стоит горький запах полыни, постеленной на пол толстым слоем. В промежутках между редкими потолочными жердями торчит трава, почерневшая от копоти. Из приземистой печки дым валит в комнатушку. Самодельная плошка тоже коптит и едва освещает лица троих, сидящих на переднем месте. Как только открывается и закрывается дверь, звонко, барабаном, бьется высушенный бараний желудок, натянутый на оконный проем.
Хозяин избушки Мустафа-хаджи, младший брат бия Махамбетше, лет сорока, коренастый, смуглый, со следами черной оспы на лице. Он остался сиротой с колыбели, и выкормила его соской бедная тетка. Семнадцать лет он пас косяк лошадей старшего брата и получил за это десяток голов мелкой живности. Когда исполнилось Мустафе тридцать два года, он продал всю скотину и ушел в Мекку, оставив дома жену Хадишу с двумя маленькими детьми.
Мустафа выдержанный, спокойный, добродушный, хотя его волосатое рябое лицо всегда сурово. Говорит мало, но умно и боится только одного бога. Он мечтает постоянно о загробной жизни. Говорит, что на этом свете у него все обстоит хорошо, осталось уладить дела на том. Хаджи Мустафу знают все шестьдесят семей рода елибай. Обиженные приходят с жалобой к справедливому Мустафе-хаджи. Особенно в том случае, когда их притесняет Махамбетше. Сам хаджи не может повлиять на бия, и вся его помощь заключается в том, что он обращается к всевышнему с молитвой: «Заступись за беднягу, одари его чем-нибудь». Но бог всегда остается глух к мольбе, и Мустафа не раз собирался уйти из этого несправедливого, суетного мира, умереть где-нибудь в Мекке или Медине.
Перед смертью известный бай-многолошадник Джолан завещал Мустафе сходить еще раз в Мекку, и Мустафа собрался было идти.
— Как мы останемся без тебя? — забеспокоилась Хадиша, а дети заплакали.
— Аллах поможет. Даст аллах день, даст и пищу, — ответил Мустафа.
Сейчас, сидя на переднем месте, он, как обычно, внушал маленькому Сарыбале:
— Знай, что бог один, пророк справедлив, а Коран — правда!
— Бог один, пророк справедлив, Коран — правда!
— Выучи наизусть. Повтори сто, тысячу раз и запомни!
Сын сообразительный, все схватывает на лету, не надо ему повторять сто и тысячу раз. Но отец строг, проверяет:
— Какие приметы у аллаха? На какие части делится шай?[3]
— У аллаха восемь примет. Вы говорите, что шай делится на две части, а Кутеке утверждает, будто и на две, и на четыре, и на восемь — сколько захочешь.
— Кутыбай, старый шайтан, подшутил над тобой. Он имел в виду чай, который мы пьем. А я о другом — о мире толкую. Мир делится только на две части: на живых и мертвых.
В заключение хаджи требует, чтобы сын исполнил молитву. Наклонив тяжелый чугунный чайник, покрытый толстым слоем сажи, мальчик совершил омовение. По всем правилам выполнил ночную молитву. Отец положил перед ним четки.
— Допустим, это усопший. Ну-ка, отправь моление!
Мальчик правильно исполнил и эту отцовскую волю. Хаджи приумолк, опустил голову. Сомкнул длинные ресницы, но видно, что он не спит — просто задумался. На сегодня учение кончилось. Надо бы дать сыну почитать аптиек[4], но сын не умеет читать, и научить его хаджи не может, он сам никогда не бывал в школе и даже не умел расписываться. Вблизи их зимовки нет не только школы, но и учителя. Нанимать его в ауле не соглашаются, а одному нанять — не по средствам. Чему учить сына дальше, хаджи не знает. А обеспокоенная Хадиша продолжает свое:
— Боже мой, зачем тебе Мекка! Из-за умершего Джолана оставишь в беде живых. Единственную нашу кобылицу украли. Чем будем питаться? Надо же что-то делать… А ты сидишь от зари до зари сложа руки и морочишь ребенку голову. Чего доброго, с ума сведешь мальчонку.
Как едкий дым от печки и коптилки окутал мглой тесное жилье, так слова Хадиши туманят сознание Мустафы. Однако сдержанность его не поколебалась. Подумав, хаджи с улыбкой ответил:
— Из твоей семьи вышло много юродивых, да и ты, видно, родилась несчастной. Как ни горюй, вор не вернет украденного. А насчет пищи — добудем. И насекомое достает себе еду. К чему так много говорить? От ученья разве ребенок станет хуже? Умнее будет. Что касается паломничества, то божий дом, могилу Магомета, суждено видеть не только богатым. Если б не лежали на пути моря, я охотно пошел бы туда пешком.
— Послушай, Амирбек, да ведь он сам настоящий юродивый! — воскликнула Хадиша, обращаясь к гостю, сидевшему рядом с хозяином.
Амирбек рассмеялся, но тут же закашлялся. Отдышавшись, он проговорил серьезно:
— Побаиваюсь я этого кашля, хаджи. Пока я еще жив, возьми у меня свой вклад.
«Вкладом» он называл свою четырехлетнюю дочь — Бибижан.
