После этого случая начался между командиром и Ваней Калашниковым прямо какой-то сверхупорный и никем, кроме меня, не замечаемый поединок не «на жизнь, а на смерть». Командир старался поручать Ване при всяком удобном случае самые опасные и серьезные поручения, не считаясь с тем, входило ли это в обязанности парня или нет. Вы меня знаете, ребята, я не трепач, – я понимал, что командир его лечит и делает это толково. Приказ ведь всегда остается приказом, и его надо выполнять независимо от того, болит у тебя живот или нет. И парень из себя выходил, так старался. У него иной раз, простите за дурное слово, от волнения очевидно внутренности выворачивало, но он шел по-своему смело, зажмурив от страха глаза, глотая слюну, но все же шел, выползал на палубу, подвешивался даже веревками на корме, когда это было нужно. Может быть, у него появились седые волосы, но я не замечал их, потому что еще не подходил к нему близко, боясь смутить его слишком пытливым взглядом. Но он, по-моему, выздоравливал, ребята. Или это мне так показалось? Как будто бы срезали у него на спине полоску слишком нежной кожи и каждый день к этой ране прикладывались ладонью. Рана зудила, парень ежился, но вот рана зарубцевалась, мясо грубело и становилось уже нечувствительным к прикосновению рук. Появилась, наконец, новая, более крепкая кожа. Вот точно такое же, мне думается, ребята, происходило с ним. Мне казалось, что он становился смелей и мужественней. Но возможно, повторяю, я и ошибался. Во всяком случае, он не отвел глаза, когда однажды я посмотрел на него – и мы улыбнулись.
А еще позднее произошло, братки, следующее происшествие. Мы уже были близки к цели своего похода и все немножко волновались. И вот как-то раз, ночью, при нашем очередном появлении на поверхность, волна неудачно подхватила нас и сбросила со своего гребня вниз. Это было бы сущим пустяком, так как к этому времени мы уже ко всему привыкли, если бы не захлопнуло при этом неудачном прыжке переборку одного очень важного отсека, в котором в это время никого не было. Задвижка, ребята, а по-нашему, по-флотски, задрайка, закрыла крышку люка изнутри и мы оказались в таком положении, при котором следовало как можно скорее поворачивать обратно и возвращаться на базу. Обиднее этого ничего не придумаешь! Из-за какой-то паршивой задрайки рушились все планы. Командир стоял перед этой проклятой дверью, и его затылок багровел от злости на задрайку, и на море, и на ветер. Я никогда не замечал его в таком возбужденном состоянии. Он гладил беспрерывно свой «ежик», и выпуклые глаза его были полузакрыты тяжелыми с красными жилками веками. Он что-то соображал. Неожиданно, мысли его прервал – кто бы вы думали? Наш Ваня Калашников. Вот он каким оказался смельчаком!
– Товарищ командир, – сказал он, – разрешите…
– Пожалуйста, – ответил тот, но не обернулся.
– А что если попытаться снять вот это и это… – мой Ваня указал на некоторые механизмы на стене – тогда можно было бы…
– Что же, это можно попробовать. Возьмите себе помощника и действуйте.
Командир сказал это спокойным тоном, но было понятно всем, что он очень рад хотя бы какому-нибудь действию. Он отошел в сторону и стал порывисто вытирать тряпками вымазанные машинным маслом руки. Он смотрел исподлобья на начавшиеся работы. Наши парни стали снимать какие-то механизмы лодки, и я догадался о плане Калашникова. На переборке с левой стороны от люка открылось небольшое круглое отверстие. К нему и то начал подбираться Ваня. Пот градом лил с него. Лицо у него было такое же, как однажды на ледяной палубе, – безнадежно серое. Трудно было понять в этот раз, что у него творится внутри. Он рисковал многим: его могло придавить насмерть одним из механизмов, у которого отняли одну из точек опоры. Но Ваня изворачивался змеей, подлезал под него и, вот вам честное слово, добрался-таки до дырки. Он попросил и ему протянули проволоку с петлей на конце. И он, опустив ее в отверстие, стал, попросту говоря, «удить рыбу». Водил во все стороны своей леской, стараясь зацепить задрайку. От усердия он даже раскрыл рот. Только и недоставало ему еще высунуть язык, чтобы походить на мальчишку, ворующего крючком пряники. Картина была бы полная. В лодке стояла гробовая тишина. Командир все еще вытирал руки, но уже гораздо медленнее и спокойнее. Я так и не дождался конца дела и пошел на цыпочках в камбуз, где меня ожидали кастрюли. Напоследок я увидел еще раз щеку Вани, на ней уже краснел румянец.
