Заметьте, он не «приказываю» сказал, а так это просто: – «окажите услугу». Как будто мы были где-нибудь в клубе, и речь шла об одной папиросе. Вот он каков, наш командир! Тонкая штучка. Ну, и Ваня в эту минуту был тоже в своем роде бесподобен, так что я даже отвернулся, мне стало больно за приятеля. Насколько я успел заметить, в нем разгорелась и какую-то одну секунду продолжалась борьба. Она вспыхнула как сырая спичка и тотчас угасла. С лица он совсем посерел. Губы посинели и ослабели как у младенца. Пальцы задрожали, Ваня молниеносно сжал их в кулаки. А сам он дрогнул и дернул головой, как будто кто-то дал ему легкого щелчка под подбородок. Вот я сейчас рассказываю и соображаю, ребята: может быть я тогда и ошибся. Может быть, борьба между страхом и долгом у него еще продолжительное время шла, и он только сумел так ловко напрячь все свои силы, что скрыл ее внутри себя. Может быть, борьба эта продолжалась и тогда, когда он брал маленький, увесистый железный ломик и когда вылезал на палубу. Помню, он взглянул на меня, а командир тем временем быстро спустился вниз. Взглянул мой Ваня и обомлел. Исчезли опять у него его голубые глаза. Слились они с цветом его лица и казались такими же серыми. Ну и выразительные же они у него в тот момент были. Просто диву дался, братки, все можно было прочесть в них. И такое сквозило там, в глубине зрачков, отчаяние, что пропала к нему неприязнь, появившаяся минуту назад, и заполнила всего меня жалость. Появилась она искренно, прямо от самого сердца. Даю вам слово, был он мне в то самое раннее утро дороже брата родного, хотя с этими, как их обычно называют, трусами дело иметь все-таки противно. «Эх, Ваня, Ваня, – подумал я, – рубай ледок, не бойся. Рубай, дорогой мой». И не стал я на него глядеть, ребята, не стал мешать. Небо распускалось над нами во всей своей красе. Зеленоватая, зимняя предрассветная мгла отступала перед розовым сиянием восходящего солнца. И никогда никто, братки, не сможет этого изобразить, так же как нельзя полностью рассказать о переживаниях человека. Можно только делать какие-то намеки, но все равно не расскажешь всего, что происходило в то утро на небе и в душе Калашникова. Я искоса поглядывал на него, но так, чтобы не смущать парня. Он неуверенно сбивал сосульки. Они с грохотом валились на палубу лодки, рассыпаясь еще в воздухе от сотрясения. Синий на морозе металл впивался в мякоть льда, охапками летели брызги. И у меня создалось впечатление, что собственно Ваня сам вызвался колоть сосульки, и что он смелый парень и все такой же курильщик, и ему ничего не стоит пробежать во время шторма, не держась за леера, от носа к рубке. Да и что там страшного – рубить лед, – братки! Правда, палуба выглядела, как хороший каток, на нее, звеня, наплывали волны, и море качало лодку, и не было уверенности даже у меня, что от этой качки не съедешь в зеленую чавкающую воду. Вот она, какая наша жизнь подводников. Схватил я тогда гаечный ключ и тоже вылез на палубу. «Нечего тут больше небо разглядывать, – думаю, – порубаю-ка и я ледок. Веселей будет». А Ваня мой делает в это время вид, что он очень уверен в себе. Стоит, широко расставив ноги, и как будто держится на них крепко. А я-то вижу, ребята, помимо его воли, пока он правой рукой лед скалывает, его левая рука за спиной леер шарит. Как нащупает его, парень успокоится и отпустит веревку, а потом снова шарит и ищет. Смехота! Но я уж тут не стал больше его разглядывать, схватился покрепче за веревку и давай колоть. «Душа, – думаю, – вон из меня, если не сколем все до прихода командира!» Ну, и скололи мы этот «сахарок». Все антенны очистили. Влезли в рубку, спустились в лодку. Все молча проделали. Друг на друга не глядим, как будто и не наших рук все это дело. Калашников пошел доложить и быстренько исчез, побежал, как видно, к своим моторам. А командир, – он как раз на пороге своей каюты стоял, – посмотрел на меня и погрозил пальцем. Это тоже у него привычка – пальцем грозить. А глаза его совсем выскочить готовы были, словно он напрягся и внутри у себя смех сдерживал. И откуда только он мог все видеть?
