О панне Дзаевской он думает с утра. И только о ней может еще думать спокойно, без изнуряющих его приступов злобы. Он страстно желает, чтобы сегодня все его мысли заполняла одна панна Дзаевская. Он даже сравнивает ее с какой-то надежной цепочкой, которая должна приковать его к себе и не допускать до путанных и неприятных размышлений. «Смешно как будто бы, – думает он, – но это действительно так! Платье панны Дзаевской рассеивает думы, шорох ее шелковых юбок отвлекает мысли. И весьма кстати! Иначе каждое размышление кончается одним и тем же. Тупиком! Это когда ясно сознаешь, что на свете нет уже людей гаже тебя». Он виделся с ней месяц тому назад. Это было в Варшаве, еще до того, как ему пришлось срочно покинуть город. Ну да! Он тогда уже знал о своем отъезде и ждал его с минуты на минуту, но ей не говорил ни слова. Язык у него так и чесался, чтобы хоть намекнуть об этом, но он молчал. Он вообще ей никогда ничего не говорил о своих делах. Может быть, поэтому ее так и влечет к нему. Она хочет, очевидно, прочесть его, как книгу. Сама разгадать, как трудный кроссворд. Тем интереснее! В конце концов, именно такие женщины первыми покидают мужчин, когда уже ничего не остается в них узнавать. Ему это доподлинно известно. Что может быть опаснее таких женщин для радужных юношей и солидных добряков. Но он не принадлежит к их числу, а панна Дзаевская еще ребенок. Когда она приобретет коварную опытность и сумеет с полувзгляда его разгадать, ему уже будет все равно. Панна Дзаевская станет для него не дороже тех голубых и розовых открыток, которые в ее родном городе предлагают мужчинам в кафе. Но сейчас она еще волнует его и частенько избавляет от скверных минут разглядывания самого себя в упор.
А как она забавна, когда, по-детски сосредоточившись, пристально и строго смотрит ему в глаза. Стремится что-то разглядеть в них. Но до конца не выдерживает и начинает смеяться над своей серьезностью. Шаловливый ребенок! Еще не скоро, пожалуй, стукнет для нее тот час, когда она будет плакать от этой серьезности. Вот они в последний раз сидели вдвоем в каком-то сквере. Было за полдень и, солнце, отражаясь в окнах большого особняка, стоявшего напротив, ослепляло их. Картина эта так ясно встает перед ним, что он опять поднимает голову, но глаз не открывает, хорошо зная, что все исчезнет, как только он увидит овраг… Панна Дзаевская водила в тот раз по песку длинным прутиком, рисовала сложные узоры. По временам поглядывала на него и все щебетала, щебетала. Он же сидел и смотрел ей на шею, на симпатичную маленькую складку, образовавшуюся от того, что она склонила голову немного набок. И думал то, что обычно думают мужчины, когда все оценено, все рассчитано и от этого им уже чуть-чуть скучно… Он улыбается воспоминанию. Открывает глаза. Но не сразу, а постепенно, как бы надеясь увидеть хотя незначительную часть того, о чем думает. Прислушивается. В овраге очень тихо. Где-то в лесу суматошно кричит сорока. Он прикидывает в уме:
