На ангары попала одна бомба, она оказалась зажигательной. Все моментально вспыхнуло. Хозе опустился еще ниже, наступил час пулеметов. Расстреливали убегающих летчиков и охрану аэродрома. Подбили несколько автоцистерн с бензином. Те запылали. Потом Хозе сделал разворот и быстро набрал высоту. Осталось немного горючего, и Пасчо поспешил домой. Ребята летели, и никто их не трогал, потому что «юнкерс-52» здесь не считался врагом. Все выглядело спокойным, но неожиданно «юнкерс-52» догнали трое «фиатов». Кто-то, наконец, догадался! Истребители подходили к бомбардировщику очень осторожно, принюхивались, присматривались. Их можно было бы хорошо стегануть из пулеметов, но у наших, кроме револьверов, ничего не имелось. Тогда фашисты принялись за работу. Они перестали сомневаться и начали поливать наших приятелей огнем. А «юнкерс-52» летел все вперед и вперед. С полупустыми бензиновыми баками, пронизываемый пулями, все-таки летел. Наши не пытались даже убегать от свинца, проходили как сквозь строй. У Хозе из ноги, вот отсюда из колена, сочилась кровь, но он сидел прямо. А его друг, второй летчик, стоял за спиной Хозе и держал руки вот так. Он был наготове, чтобы перехватить во-время штурвал из его рук. Но тот молчал и только иногда поглядывал на приятеля, пытаясь улыбнуться. И приятель его отвечал ему тоже улыбкой, почти насильно раздвигая губы. Он подбадривал Хозе, а сам с минуты на минуту ожидал пожара на самолете, и сердце у него готово было разорваться от напряжения и любви к этому измученному, но стойкому человеку. Они все же вышли на республиканскую территорию, хотя «фиаты» и не отстали. Панчо прицелился и пошел на посадку. Как раз в этот момент упал второй летчик, кровь залила ему лицо, его ударило в голову, вот в это место, где моя повязка. Но, в общем, тут уж все кончилось. Истребителей отогнали, и Хозе благополучно сел. Да, и вот… простите, сударыня, вы слышите? Это опять фашистские бомбардировщики. Они нам помешают. Тут будет очень опасно! Придется спуститься ниже, в подвал. Там спокойнее. И воду возьмем с собой. Что? Вы хотите слушать дальше? Хорошо, но основное я все рассказал… Панчо после этого случая ампутировали ногу выше колена. Но это не изменило положения. Хозе по-прежнему летает. Да, да, не глядите так недоверчиво! Садясь в самолет, он крепко привязывает свою левую ногу к педали и работает ею, как двумя. Если нужно повернуть влево, он нажимает на педаль, если поворот вправо, то тащит привязанной ногой педаль на себя. И все отлично. Правда, ему это удается только на легких разведчиках. На бомбардировщиках не разрешают! Но Хозе грозится. Смешной парень! Он говорит: «Американский летчик Пост научился летать, имея только один глаз, так чем я хуже его?..» Вот и все.
Ну, пойдемте же! Здесь нельзя больше оставаться! Вы слышали – этот взрыв уже рядом! Простите, сударыня, я на минутку закрою глаза. У меня после этой раны в голову всегда во время бомбежки начинает стучать в висках и мелькает перед глазами. Вот так. Теперь лучше. Благодарю вас! Прошу сюда. Вниз! Здесь будет удобнее разговаривать. А то фашисты любят сбрасывать свои гостинцы именно на этой улице, где живем мы.
Они напоминают ему своим цветом красное платье панны Дзаевской. Особенно, когда он приподнимается на локте и вглядывается в далекое тонкое деревцо, растущее на краю оврага. Кажется, что откуда-то разбежавшись, оно вдруг остановилось у обрыва и теперь от испуга вздрагивает всей листвой и заглядывает в сырую заросшую травой яму, на дне которой он лежит. Все дерево покрыто багряными листьями. Они еще держатся на ветках, несмотря на порывистый ветер. Но шелестит листва уже с каким-то сухим и по-осеннему печальным шорохом. Это вызывает у него тоску. Он опускает воспаленные веки и пытается представить себе вместо деревца панну Дзаевскую. Напрягая память, добивается четкого, но недолгого, возникающего лишь на несколько секунд в глазах, образа девушки. Да, это она стоит на самом краю оврага. И она ему что-то шепчет или даже кричит издалека. И это ее платье, развевающееся на ветру, с множеством оборок и складок, краснеет там таким ярким пятном… Он открывает глаза и снова перед ним тонкое деревцо в прекрасном осеннем наряде. Тогда он припадает головой к земле и кусает грязные потемневшие ногти.
