- Нет, это надо будет делать крюк в тридцать миль. Кроме того, если мы окажемся в Бирхэме после наступления темноты, это означает, что мы не сможем вернуться сюда до полуночи, а я все-таки должен заботиться о своих гостях...
- Значит, эти вещи происходят только с наступлением темноты? - спросил я. - Тогда вся история становится менее интересной. Все равно как спиритический сеанс с потушенным светом.
- Видите ли, авария случилась ночью, - сказал он. - Не знаю, насколько это взаимосвязано, но какая-то связь, должно быть, присутствует.
У меня был еще один вопрос, но мне не хотелось задавать его прямо. То есть, мне, конечно, хотелось получить информацию, но так, чтобы не акцентировать на этом внимания.
- Я ничего не понимаю в автомобилях, - сказал я, - и мне непонятно, когда вы говорите о машине этого Гая Элфинстоуна как о раздражительной, грубой, несговорчивой, и что она бегает как курица или кролик. Но если судить по вашим же собственным словам, речь, возможно, шла о раздражительности ее владельца? Как он относился к тому, что ему приходилось притормаживать?
- Он просто бесился, если это случалось часто, - отвечал Гарри. - Я никогда не забуду один случай, когда мне довелось ехать с ним: телеги и детские коляски попадались нам через каждые сто ярдов. Это было ужасно, он просто сходил с ума. Когда мы, наконец, миновали ворота, его собака выбежала навстречу нам. Он не сделал попытки отвернуть в сторону ни на дюйм, это было хуже, чем... чем... в общем, он просто переехал ее, стиснув зубы от бешенства, и с тех пор я никогда больше не ездил с ним.
На мгновение он замолчал, как бы давая мне возможность осознать произнесенные им слова.
- Я хочу сказать, вы не должны думать... вы не должны думать... - начал он.
- Нет, конечно же, нет, - сказал я.
Дом Гарри Комб-Мартина располагался на открытых всем ветрам песчаных скалах побережья Саффолка, которые беспрестанно подвергаются атакам голодного ненасытного моря. Глубоко ниже его и далее на сотню ярдов по направлению к морю лежит то, что когда было вторым по значимости портом Англии; но сегодня от древнего города Данвича и семи его больших церквей осталась только одна, наполовину превращенная в руины падающими обломками скал и постоянным посягательством моря. Она постепенно исчезает, равно как и кладбище, окружающее ее, также наполовину исчезло, и из песчаника, на котором она торчит, подобно соломинке в стакане, выглядывают, по словам Данте, кости тех, которые обрели здесь последнее пристанище.
Было ли это навеяно воспоминанием этого довольно мрачного зрелища, виденного в тот день, или же история, рассказанная Гарри, вызвала какие-то ассоциации в моем мозгу, или просто бодрящий воздух этого места, слишком бодрящий для привыкшего к сонной истоме Норфолка, стали причиной бессонницы, сказать не берусь, но, во всяком случае, в тот момент, когда я потушил свет в ту ночь и лег в постель, то почувствовал, что все прожектора и огни рампы моего внутреннего театра разом включились настолько ярко, что я сразу же проснулся. Напрасно считал я до ста и обратно, напрасно представлял себе большую отару овец, преодолевающую поодиночке щель в воображаемой изгороди, и аккуратно считал похожих как две капли воды животных, играл в крестики-нолики сам с собою, разметил десятка два площадок для игры в лаун-теннис, - и чем чаще повторял я эти упражнения, которые якобы навевают сон, тем больший прилив бодрости ощущал. Все еще не теряя надежды, я раз за разом повторял эти упражнения, долженствовавшие вызвать утомление, даже после того, как их очевидная неэффективность была неопровержимо доказана, ибо я совершенно очевидно не желал в этот ночной час размышлять о виденных мною выступавших из песчаника человеческих останках; а еще я не желал думать о предметах, о которых мы несколько часов тому назад говорили с Гарри, и я дал ему слово, что выброшу все из головы. А потому я продолжал в течение нескольких ночных часов практиковать приемы отвлечения ума, хорошо зная, что как только мысли мои остановятся на этой утомительной беговой дорожке, они, подобно отпущенной пружине, сразу же устремятся к иной цели, совершенно ужасным предметам. Я заставлял свой мозг говорить сам с собой так громко, как только возможно, чтобы никакие иные внешние голоса в него не проникли.
Постепенно применение все эти нелепых психологических рекомендаций стало невозможным, - мой ум просто-напросто отказался занимать себя подобной чепухой, - и спустя мгновение я жадно думал, - нет, не о человеческих останках, выступающих из песчаника, - а о том самом предмете, о котором обещал не думать. И внезапно меня озарило, подобно вспышке молнии, почему Гарри просил меня не думать об этом. Очевидно, для того, чтобы я не пришел к тем же самым выводам, что и он.