Голос Маши. У нас весна, мама. Скоро полетят лебеди, журавли. Я так люблю, когда они галдят. Их прилёт – вечное обновление. Это, наверное, странно, что человек, которому едва исполнилось восемнадцать, лопочет об обновлении? Что это значит, мамочка? Неужели преждевременная старость души? Не верится мне, что старость, не хочу стареть. Старость – это мудрость морщин, это умение прощать человеческие слабости, даже пороки. А я не умею этого и никогда, должно быть, не научусь. Нет, во мне, конечно, достаточно доброты и снисходительности, но всё-таки я максималистка... Я за скорое одоление зла, а не за ожидание, когда зло перекуётся в добро... хотя пробую переломить себя: скоро только сказки сказываются. И все нее я не Сольвейг. Но как я люблю Сольвейг, мама! Как я её люблю! Мне дорога её тёплая грусть... а грусть для меня роскошь. Непозволительная роскошь. Я давлю её в себе, пусть люди видят меня улыбающейся. Пусть они думают, что я никогда не отчаиваюсь...
Матвей. Костёр-то догорел.
Ефим. Уй-о! Догорел.
Матвей. Вторая трубка – вторая жизнь. К чему тебе жизнь вторая, Ефим? Ты и в первой много напакостил. Устал, наверно, от пакостей-то?
Ефим. Один добро делает, другой – пакости. Оба живут. Устают не от добра и не от пакостей – от длинной дороги. Моя дорога была длинной и ухабистой. По горам шёл, по ущельям то вверх, то вниз. Да ведь и ты жил не лучше.
Матвей. Яна войну убегал.Ты – просто на волю.
Ефим. Разве воля хуже войны? Во-оля! Воля – сава, Матвей!
Матвей. Воля для гордых людей, для сильных. Ты подл и злобен. Тюрьма или смерть – вот твоя воля.
Ефим. Я тоже гордый, Матвей. Я тоже сильный. Меня много ломали – сколько живу! – а до сих пор не сломили. Я верен себе. Значит, я не подл. Себя храню. Вот опять убежал... в четвёртый раз...
Матвей. Я двадцать лет ждал этой встречи. Я только этим ожиданием и жил. Бывало, иду по лесу и всё думаю: «Вдруг за этим кустом Ефим притаился? Уж я его...».
Ефим. Ты бы лучше не ждал. Ты бы лучше делом занялся. У тебя, помню, красивое дело было... рисовал.
Матвей. Ранили меня на войне... в голову ранили. С тех пор все краски померкли. Мир серый какой-то стал, как пепел. А может, они раньше померкли... когда Маши не стало. Не помню... Готовься, Ефим. Время твоё истекло.
Ефим. Я вот думаю, не помереть ли мне дома? Родился в Орликах, там бы и помереть. На родину шёл... дай с родиной повидаться, Матвей!
Матвей. С родиной?
Ефим. Увижу Орлики и умру. Обниму эту землю вот так... земля-то моя... и – умру.
Матвей. Так нельзя, Ефим. Так на войне помирали. Друг у меня был, Прокопий Гордеев. Весёлый русский парень... три раза из огня меня выносил. Сам пал от пули в четвёртый раз. Пал и землю обнял. Правда, земля-то была венгерская... Но он воевал за неё, так она как бы и наша. Там и остался он... Пойдём, Ефим. Костёр потушим и пойдём. Землю обнять – святое желание.
Голос Маши. «Ах, как я жду, как жду, когда полетят домой птицы! Потом ещё немного, и вслед за ними прилечу к тебе я...
Рочев. Что делать, Ефим? Слыхал, поди? Олени колхозные дохнут.
Шаман. Всё живое когда-нибудь дохнет. И ты сдохнешь, Зырян.
Рочев. Я сдохну – не жалко. Оленей жалко! Куда мы без оленей-то? Олени – жизнь наша.
Шаман. Куда велишь. Ты власть.
Рочев. Не надо так, Ефим. По-другому надо. Советуй, ты же мой заместитель.
Шаман. Шаман у глупца заместителем быть не может. Сам натворил, сам и думай.
Рочев. Уй-о! как же мне думать-то, а? Как думать, когда голова не думает?
Шаман. Бей в бубен и пой. Если пить уже нечего.
Рочев. Не могу пить. Сердце сосёт. Уй-о! Несчастный я человек! Зачем согласился быть начальником?
Шаман. Рыбак ты был хороший. Вот и рыбачил бы. Черпать рыбу – это как раз по твоему уму. Черпал бы, не лез бы куда не следует. (
Рочев. А песню ты выучил?
Шаман. Какую песню?
Рочев. Ну ту, что я пою: «Дружно, товарищи, в ногу...».
Шаман. Мне такие товарищи не нужны. Я сам себе товарищ.
Рочев. Опасный ты человек, Ефим! Однако зря я тебя заместителем-то назначил!
Ефим. Не знаю, кто из нас двоих опасней для твоей власти.
Рочев. Не ссорься со мной, Ефим. Лучше совет дай. Олени-то па-дают. Похоже, чума. Заразим всё стадо.
