- Ну и сволочь же ты, – взяв за грудки инженера, скрипнул зубами цыган. – Ты хоть понимаешь, какая ты сволочь?
- Я сволочь?! – инженер выпучил от удивления глаза. – У меня план горит! Я валокордин глотаю... И я сволочь?! Ты в своём уме, парень? – спросил он горестно. Затем оглянулся на тракториста: – Сеня, уведи отсюда этих артистов.
Их не били, не оскорбляли. Сеня сгрёб их в охапку и закинул на плот, хотя и Димка, и Файка-Зойка возмущённо орали. Пригожий удерживал Тимофея, плакавшего злыми бессильными слезами.
- Я достану тебя, гнида! Я всё равно тебя достану! – кричал он, размахивая рулевой тягой.
- Не балуй, Тима, не балуй! Долго ли сгоряча человека угробить?
- Напрасно ты с ними связался, – успокаивая художника, говорил дед Сильвестр. – Народ крутой... Рекорды ставит. А ты о каких-то развалинах.
Плот плыл. С него разгневанно грозил кулаком Димка. Он плыл поперёк реки, и мимо ещё раз промчался «Летучий голландец». Он был полон травы. Травяной концерн ни на минуту не прекращал своей гуманной и весьма прибыльной деятельности.
Вставала пятая заря, и горизонт расцветал маками. Второе утро Петрович не прикасался к мольберту. Сидел в шалаше, на плоту, угрюмый, нахохлившийся, не ел, не пил. Думал. Думал о том, что время мчится, властно влечёт в будущее, а человек шестидесяти семи лет от роду совсем не понимает это время. Не понял председателя, создавшего богатый современный колхоз, не понял инженера, озабоченного судьбой трассы, не понимает даже свою старуху соседку. Все они в общем-то земные, обычные люди. «Все служат своей идее, и есть что-то такое, что их объединяет. Я вот искусству служу... но некоторые люди искусство ни во что не ставят. Уничтожили тысячи церквей по стране, захламили дивные монастырские строения. Ломать – не строить, душа не болит... А теперь их не вернёшь, не отстроишь заново. Прекрасное неповторимо. Если канули в Лету гениальные творения, так что станется с моими «Зорями»? Они же обычные ремесленные поделки. И стало быть, всё зря, зря... Жил мечтою: выйду на пенсию, всеми помыслами отдамся искусству. И вот вышел. И вот нарисовал кучу никому не нужных полотен, и после моей смерти разлетятся они, как сухие листья по осени... Боже мой, боже мой! Бесплоден, как библейская смоковница...»
- Петрович, – к шалашу подполз на животе Тимофей, в эти дни запрещавший тревожить художника. – Я всё Алёнино лицо вспоминаю... Как верно ты его угадал!
Цыган льстил. Но как искусно он льстил! Глаза серьёзны и задумчивы. А может, правда, раз в жизни удалось что-то стоящее?
- Правда, правда! Совсем живая! – закивали Файка-Зойка. Они всё делали истово, озорные, милые пташки. Никто бы не упрекнул их в том, что они врут. Цыгане не врут. Цыгане выдумывают. Их выдумка так естественна, что не верить в неё трудно.
- Я только об одном беспокоюсь... Слышь, Петрович? Я вот о чём... Хочу, чтоб портрет меня пережил... Переживёт?
- Не знаю, – не сразу отозвался старик, подкупленный соучастным и ненавязчивым тоном. – Если вода не замочит.
- Тогда я вернусь, – сказала Зойка. – И буду держать над ним зонтик.
- А я над тобой шалаш построю, – тотчас сообразила практичная Файка.
- Там лучше мавзолей поставить... или склеп такой, – предложил Димка, все эти дни серьёзно над чем-то размышлявший. Он даже ни разу не заговорил о еде, хотя есть хотелось, и сильно. – Большой склеп... Из кирпича или из бетона.
Неспешно колыхала волною река, понимающе вздыхала и, чтобы развеселить загрустивших людей, выплёскивала из себя серебряных рыб, дразнила чаек. Много слыхавшая и видевшая мудрая река знала, как часто люди говорят всуе. Но пассажирам на плоту хотелось верить. И потому она осторожно и мягко несла немудрящее судёнышко, гладила влажные сучковатые брёвна. Встречные суда шли стороною, фарватером, река оберегала от них плотик.
- Склеп – это дорого, – начал прикидывать старик.
- Алёна мне дорогого дороже, – возразил цыган. – Денег я раздобуду.
- Я попрошу папку, – сунулся было Димка, но Тимофей ожёг его таким взглядом, что парнишка чуть не подавился собственным языком.
Вдали показался златоглавый белый город. Он вознёсся над высоким холмом и сиял многими куполами. То есть сам город был где-то вокруг изумительного Тобольского кремля, но все эти современные и старинные здания с ним рядом терялись. Всяк подплывающий к Тобольску прежде всего видел кремль, и сердце сразу же обмирало. Хотелось петь, как пели эти рукотворные камни, как пели золотые кресты и купола, как пели вечные кремлёвские стены и самый лучший в Сибири собор.
- Кремль, – сказал Димка, и художник, забыв обо всём, выскочил из шалаша и онемел от восторга. Он не умел, как бывалые заезжие говоруны, давать оценки шедеврам, он просто смотрел и изумлялся. Он был счастлив, что хоть однажды довелось лицезреть чудесное творение русских зодчих. Душа наполнилась светом, раздвинулась и вместила в себя огромное, организованное гением человека пространство, в котором не было ничего лишнего. Душа ликовала. Душа звенела полуденным звоном.
