Крепко обнявшись, сладко посапывали Файка с Зойкой. Старик всмотрелся в их чумазые мордашки, вздрогнул, пронизанный уже не в первый раз приходящей мыслью: как быстро, как невозвратимо быстро летит время! А жить так хочется, словно родился на свет только что.
Тобол, поразмыслив, толкнул плот к берегу. Плот покачался и замер как раз напротив чёрной козы и двух дерущихся спозаранку баб. Старик заметил только козу, уставившуюся на него зелёными наглыми глазами. За спиной рассмеялся цыган. Он выбрался из шатра, зевал и потягивался.
- У вас что, зарядка?
Бабы молча пыхтели, дёргая друг дружку за волосы. Коза отлягивалась задними ногами и всё таращилась на приезжих: «Чего вы не видели тут? Всё обычно. А вы, дурачьё, что-то ищете... плывёте, летите куда-то. Жили бы там, где нет склок, где больше свежей травы».
- Это надолго, – с видом знатока определил Тимофей и, наклонившись над водою, поплескал себе в лицо.
- Земля, – пробормотал художник. – Видишь, утренняя земля! И коза нас встречает.
- Ага, и мирное население, – цыган указал на дерущихся баб.
- Хочу козу! – капризно протянула Файка.
- А я молока хочу козьего, – заныла Зойка.
- Щас будет. – Тимофей спрыгнул на берег, ослепительно улыбнулся сделавшим передышку бабам и заволок козу на плот. – Доить умеешь?
- Не-а.
- Научу. Берёшь за сиськи и... ширкаешь. Правильно говорю, бабоньки?
Бабы, будто и не дрались, перемигнулись, захохотали.
- Ну, действуй, – цыган подтолкнул девчонку к козе.
- Не, лучше он пускай, – увернулась Файка. Сонный Димка, корячась, выполз из шалаша.
- Пожалуйста. Я даже корову в деревне даивал, – начал бахвалиться он.
- Действуй...
Парнишка поискал вымя, протёр очки, поискал снова и почему-то не обнаружил.
- А где у неё эти самые... где сиськи?
- Дак это же... хы-хы... Это коз-зёл! Коз-злище! – катаясь по земле, грохотали бабы. – О-от темень!
- Эй, хватит вам! – повелительно крикнул цыган, жалея пристыженного мальчишку. – Принесите ему рубашонку, штаны какие-нибудь. А нам поесть. Я заплачу.
- Это мы щас. Мы скоренько. Ты токо не уплывай, милой! – бабы вперегонки кинулись по домам.
«У, дуры какие! Из-за вас я впросак попал!» – думал Димка и сердито взбуривал из-под очков на девчонок. Поуркивало в животе, и рот был полон густой тягучей слюны.
- Я бы на бифштекс пустил этого чёрта, – он бросил ботинком в козла, уминающего траву, которая служила девчонкам изголовьем.
- А я знаете о чём подумал? – улыбнулся художник. – Этот козёл когда-то, как и мы, был личинкой, потом беспозвоночной ползучей тварью, наконец обрёл кости, тугое, сплетённое из мышц и нервов тело, витые рога. Смотрите, как зелено и вызывающе горят его дьявольские глаза! Ведь у него тоже что-то есть на уме... Может, про нас думает?
- А я есть хочу-у... – снова напомнила Файка.
- И я... и я, – заскулила Зойка. Однако Тимофей даже не повёл ухом.
«Что это они? Дразнятся, что ли?» – ожидая подвоха, насторожился Димка. Он и вида не подал, что хочет есть.
Тем временем женщины принесли ему штаны и рубаху и кое-какую снедь. Штаны были велики, в два Димкиных роста, рубаха пришлась почти впору. Подвязав штаны бечёвкой, Димка под смех маленьких цыганок прошёлся по кругу гоголем, похвалил наряд:
- Чуть-чуть великовато... зато под мышками жмёт. Сколько с меня?
- Не для тебя старались, – отдав корзину с едой Тимофею, буркнула одна из женщин.
- Не для тебя, – подтвердила другая. – Мы, чтобы он спел...
Их бесцеремонность покоробила Димку, но он смолчал.
- Вы ошиблись, бабоньки, – развёл руками Тимофей, – я не Сличенко.
- Не ошиблись. Мы твоё пенье слышали. Так что пой. Вон и народ сюда валит, – настаивали бабы, и голоса их, недавно ещё грубые, злые, журчали ласково, как родники.
Тимофею снова пришлось петь. Он, дитя этой земли, пел, и люди здешние внимали ему. А Файка-Зойка горестно вскрикивали «Ай!», и так знаемо, что их можно было принять за старых цыганок. Кто знает, может, представление о жизни, о всех сложных моментах передаётся генами? О память, избавь младенцев от этого знания! Пусть они переживут всё заново.
Слушатели долго ещё не отпускали Тимофея и девчонок. Художник толкался среди них, присматривался к лицам, к позам, к большим работящим рукам.
А цыган уже что-то весёлое, может, о радости пел... Ведь есть же на свете радость, вон Файка с Зойкой её видят. И видит Димка, совсем не понимающий цыганского языка. Ах, нет, теперь понимает:
Файка, Зойка, Димка и люди на берегу подхватили:
Козёл, испугавшись громкого и не очень слаженного хора, сиганул в кусты и долго и недоумённо таращился на кричащих людей, особенно на свою хозяйку, которая в обнимку раскачивалась в лад песне. «Странно, – думал козёл, – недавно дралась с этой женщиной, теперь обнимается».
Он был молод и не знал, что люди сотканы из сплошных противоречий.
