Плот приткнулся неподалёку от Завального кладбища. Здесь нашли себе пристанище славные: Ершов, автор бессмертного «Конька-Горбунка», Грабовский, Кюхля, Менделеевы... Ничто их теперь не волновало. Даже перипетии предвыборной кампании в Штатах. В мире всегда что-то происходит: то война, то смена правительств, то убийства или ограбления. А на плоту была тишь. Плот обособился от всего света, жил своей насыщенной и очень естественной жизнью. И каждый жил в себе.
Димка прикидывал, успеет ли за лето добраться до Чёртовых островов. Девчонки, повернувшись спиной к человечеству, бесстрастно смотрели в синеватую воду, но спины их, точно от озноба, вздрагивали. Девчонки ревновали дядю к тем двум драчливым женщинам. А он лежал на плоту и, закрыв глаза, пел о чём-то. Но вот послышался тревожный гудок проходившего мимо огромного толкача. Ресницы Тимофея затрепетали. Изогнувшись ящеркой, он вскочил, позвал девчонок:
- Ромалэ!
Цыганочки ещё внимательней принялись изучать речную гладь, в которой ничего примечательного, кроме нефтяной плёнки не было. Из-под плёнки выплыл какой-то рачок, уставился на белый свет глупыми вытаращенными глазами.
- Ромалэ! – шёпотом повторил цыган. Голос его отдавал обидой. – Плохо, когда тебя в чём-то обвиняют. Ещё хуже, если обвиняют без причины. Ну, чем я-то виноват?
Скоростной самолёт в небе оставил длинный белый шлейф и скрылся за тёмным облаком. Он скрылся и унёс в себе, быть может, в чём-то так же виноватого лётчика. Но там, в вышине, все вины забудутся. Там только бесконечность впереди, которую бесстрашно заглатывает эта стремительная стрекоза. Пилот стал её частью, и сам, крылатый, упивается безумной, опьяняющей скоростью. Где-то далеко земля, впереди и вверху – небо, много неба...
Димку тревожила предстоящая встреча с матерью. Она строила здешний химкомплекс. Отец, конечно, известил её о Димкином бегстве. Впрочем, маму это вряд ли встревожит. У неё резкий мужской характер. Однажды, после ссоры с отцом, Нина Ивановна заявила: «Юра, мы не должны утомлять друг друга... Вообще лучше жить под отдельными крышами. Семье это не повредит». И в тот же день уехала, оставив Димку с отцом и тёткой. Виделись по праздникам. Иногда Нина Ивановна приезжала в командировки. Димку этот вариант вполне устраивал, если бы не тётка. Тётка, беспокоясь о его здоровье, порой теряла чувство меры. А Димка сроду ничем не болел. И всё же его с пелёнок пичкали всякой дрянью, поили рыбьим жиром, кутали, сочиняли особое меню и таскали к врачам.
«Она на комбинате... Если проскочим комбинат стороной, то можем и не встретиться», – размышлял Димка, но стоило ему так решить, как тут же захотелось повидать маму и, разумеется, самый крупный в мире нефтехимкомплекс.
- Ромалэ! – взывал безответно цыган.
- Смотри! – будто и не слыша Тимофея, говорила Зойка. – Вот у той сосны вершина совсем лысая. Зимой ей, наверно, холодно.
- Надень на неё шапку, – насмешливо советовала Файка.
Потом они замолкали. Но стоило Тимофею заговорить с ними, как девчонки затевали между собою беседу.
Тимофей после утреннего концерта размяк. Ему хотелось творить добро, всех любить.
- Дед, – спросил он у художника, – скажи, что ты хочешь?
- Я?! – Вениамин Петрович удивлённо уставился на цыгана. – Ничего. У меня всё есть.
- Когда есть всё, хочется ещё чего-то, – вставил Димка.
- А мне – нет, мне – ничего. Вот это, – художник широко раскинул руки, словно хотел обнять высокий обрывистый берег, старые сосны, березняк и какую-то здоровенную вышку. Она была среди этой зелени лишней. Но она свидетельствовала о времени, и Петрович, поморщившись, признал её как существующий факт. – Вот это даёт мне всё... Но вообще-то, – он на мгновение задумался. – Я давно мечтал достать французские краски.
- Будут у тебя краски! Слышь, будут!
- Ну, знаешь... это не так просто.
- А я достану, – заверил его цыган.
Петрович недоверчиво хмыкнул и стал выбираться на берег, потом оглянулся и упрекнул цыгана:
- Ты очень легко даёшь обещания, – махнул рукой и ничего более не добавил, но Тимофей понял этот жест. Он означал: «И так же легко о них забываешь».
С обрыва, крича и спотыкаясь, скатывался человек в валенках. Волосы его, белей сметаны, рассыпались по плечам потными прядками. Курносый нос лоснился от пота. Глазки, не то голубые, не то серые, в коротких белых ресничках, изумлённо сияли.
- Петрович! – слегка заикаясь, кричал человек. – А я вас сыздаля узнал. Я ввас ввот откуда... – он указал пальцем за поворот и обеими руками затряс руку старого художника.
«Ну и вахлак! Надо же: летом в валенках с галошами...» – отметил про себя Димка.
- Постойте! Вы же Гена! Я видел Вас на выставкоме...
- Н-ну да, мы ззнакомились... Ппомните, значит?
- Как же, как же! Это Гена, – художник представил своего знакомца. – Очень талантливый человек. Идёмте, давно хочу посмотреть ваши вещи. Нет, сначала на кладбище, – перерешил он. – Потом к вам, на фабрику.
