— ...Честно — не слыхал! — это уже Волощуку, который явно не верил, так как думал, что я простодушно-хитер... Может быть. Чтобы выяснить это, стал выпивать. Потом хотел остановить себя: «Опомнись, ты же в холле! Я а-пел-лирую к твоему интел-лекту!»... Не помогло.
И вдруг — жужжание вокруг изменилось. Вдали, за строем официантов, мелькнули усы главного — Кота! Мелькнули — и снова исчезли. Легкий ужас — пока что достаточно. Пусть разрастается — попозже подойдем.
Я заметил, что Ева резко исчезла. Кинулась в омут. Но вряд ли кого спасет! Главное — закуску эту не одолеть: подносят и подносят. Чтобы было о чем вспомнить; чтобы не говорили, что не кормили. Ананасный период. Банановый цикл творчества. Дынно-апельсинный. Других, видимо, не будет — куда же больше?
Три девушки мужеподобного вида внесли, напряженно улыбаясь, стенд объявлений:
Международная конференция «Русская литература: вампиризм и сталинизм».
Вот это действительно бомба была. Немая сцена.
— Я и не знал, что я вампирист! — криво улыбаясь, проговорил Солох.
— И я понятия не имел! — его прихлебатель.
Слаженно, ну просто залюбуешься, девушки кинулись на фекалистов, как стюардессы на забузивших пассажиров (наблюдал такую картину на перелете Москва — Нью-Йорк), буквально оглаживать стали их. Идея: успокоить всеми возможными способами. Все в порядке, мол, все хорошо: конференция ваша тоже будет, но в некотором удалении отсюда, в скромном монастыре, на монастырском, соответственно, обеспечении. Как гласила школьная шутка: каков стол — таков и стул. Извиняюсь. Сворачивается направление.
Но не долго и вампиристы гуляли. Те же девушки вдруг откнопили половину заглавия — заранее было еле приколото, и осталось лишь: «Сталинизм!» Вот это фортель! Девушки так же слаженно набросились на вампиристов, заулыбались им: конференция по вампиризму в Аахен переносится, но выделит ли деньги попечительский совет, пока не известно. Вот тебе и Аахен! Одно мне неясно: зачем нужны были фекализм и вампиризм, зачем так долго холили их? А затем, наверное, чтоб сталинизм после их убожества огромным утесом показался, оплотом чистоты, высоты! А он зачем? А чтоб их студентам не путаться: царизм, сталинизм — и все! Бедная страна — из огня да в полымя. Хорошего не видали, лаптем щи до сих пор хлебают, надо хотя бы правильно сморкаться их научить! Славно тут поработали и фекалисты, и вампиристы — почву удобрили для сталинизма! Явился Кот, вынес свои усы со вспыхивающим в них огоньком. Возле него сразу сгрудились посвященные: и среди фекалистов, оказывается, скрывались, и среди вампиристов, и сам Коссига! Но Кот — что значит настоящий друг! — вежливо их отодвинул, ко мне подошел.
— Ну как? — весьма довольный, трубочкой пыхнул. Медовейший аромат.
— Колоссально!
— Ты-то согласен, надеюсь (?!), что сталинизм является единственным гениальным течением, созданным у нас?
И это говорит бывший диссидент! Да, крутятся люди! Это ты, как осел, тупо стоишь на одном!
— Э-э-э... сталинизм? Ну... кой-чего удалось ему добиться. Помню, я в школе еще крайне был удивлен, узнав, что преступнику положен адвокат. «Зачем преступнику-то»?
— Вот! — он назидательно поднял прокуренный палец. — Так и закладывалось наше подсознание! Что еще?
— Ну... некоторые произведения, не помню названий. Как бедный мальчик в западной, понятно, стране чистил пароходные трубы и котлы. Специально его не кормили, чтобы тощим был! И вдруг — вероятно что-то поел — в топке застрял! А пароходу плыть! А мальчик застрявши! Ну, собрались жирные капиталисты и решили: разжечь котел!
— Так! — Кот кивал, попыхивая.
— Еще. Из своей бедной каморки ночью исчезает умирающий безработный, бывший каменотес. Полиция сбилась с ног: видно, задумал что-то против капитализма! Утром он появляется, насквозь промокший, окончательно умирающий. Перед смертью просит его приподнять, и все с ужасом и восторгом видят на горе перед окнами огромные буквы: «СТАЛИН». Высек, в последнюю ночь!
— Так. — Кот все одобрительней кивал. — Поздний период. Западный цикл. За ночь доклад напишешь? Может, успею тебя вставить. У нас есть еще одно место? — повернулся к своим соратникам.
— Есть, кажется, — ревниво произнес Застульчак, бывший фекалист.
— Не кажется, а сделай!
Застульчак затрясся.
А я стоял и смотрел, как крепкие люди вежливо вытесняют фекалистов и вампиристов из зала.
И тут появилась Ева, совершенно раздрызганная и, по-моему, сильно выпившая:
— Я блядь! Иди сейчас в номер — будешь меня е...ть!
Все отшатнулись. Вот это да!
Если все вокруг погрязло в коварстве — единственный путь — самосожжение! Ева, Ева! Как же так можно? Но на этой твердости немецкая жизнь, наверное, и стоит.
— Ну... сделаешь? — проводив Еву взглядом, спросил Кот.
— Нет. Не осилю, пожалуй.
— Ну, смотри. Как ты вообще живешь?
— Отлично! На паромах вот езжу!
— А кто паромщик?
— Вот. Паромщица.
