«В первую голову»! Ага! Разговаривают они одинаково.
— Чегой-то я о нем не слыхал.
— Приятнейший, эрудированнейший человек. И, кстати, один из богатейших. К тому же — у него лучший в городе салон, собираются любопытные люди.
Салон? Оказывается, бывают еще салоны? Почему же я раньше не был в них вхож? Видимо — пришло время. Но что значит — любопытные?
— Ну, хочешь, Мотя сам тебе позвонит?
— Мотя?
— Мотя. Мы так его зовем между своими.
Неужто и я когда-то смогу так же его звать? Я хотел сказать Пиму, что мысленно уже там побывал и мне понравилось, как бы не разочароваться? Но Пим был настойчив — не даром ел хлеб.
— Пгиятно, очень пгиятно. Извините за багдак в холостяцкой беглоге!
Берлоге этой не было конца! Вместо туалета открыл по ошибке другую дверь — и увидел громадную сумеречную комнату: мрачно-дубово-пыльно-портьерную. Мне лукаво улыбалась обнаженная девушка, правда мраморная.
— Извините, — пробормотал я, прикрывая тяжелую дверь.
Роскошные следы блистательных эпох, бордовые старинные рюмки, пронизанные узким закатным лучом, Мотя в стеганом шлафроке, по отворотам обшитом шелком, в ермолке со свисающей засаленной кистью. Боже, какая жизнь!
— Дурацкое имя — Матвей, но у нас в роду уже двенадцать поколений мальчиков называют только так! Первый был воевода.
Во как! Каждому хотелось бы говорить столь красиво, но не дано!
— Пять поколений довольно модных адвокатов, включая отца! — Мотя как бы сокрушенно развел руками. О его занятиях я спрашивать не решался, но было видно, что ограничил славную плеяду своим отцом Мотя явно из скромности: сам он и не собирался увядать, богатство при нем не уменьшилось.
— Этот Пим, — улыбнулся Мотя, — выхлестал весь мой коньяк, но есть еще, кажется, недурная мадера! — не вставая с пригретого кресла, он потянулся к резному шкафчику.
Пим был прав: интересный тип. Но что означает сей заповедник? В нашей безумной жизни никакое адвокатство людей не спасает. Так что же? Никакие простые мысли мне в голову не приходили — в столь изысканной обстановке они были неуместны!
— Брокгауз? — я кивнул на видневшиеся вдали корешки цвета темного вина.
— Гранат, — вздохнул Мотя. — Кто бы привел все это в порядок?! — ясно, что при его интеллектуальной перегруженности просто физически невозможно уследить за этим культурным изобилием. — Неплохие, кстати, картины — пылятся в кладовке... — рука Моти устало мотнулась в бархатном рукаве.
— Ну-с... отведайте. — Мотя нацедил мне душистой влаги, словно впитавшей в себя аромат старинной мебели, драгоценной душистой пыли, оставшейся от ушедших времен. Мотя, со вздохом взяв трубку старинного телефона, провел несколько высокомерно-брюзгливых бесед, как я уловил — с бабами, домогающимися его. Наконец-то я вынюхал главное: тут в огромном количестве водятся бабы, такие же потрясающие и изысканные, как эта квартира! Куда же им еще приходить, как не сюда? Я мысленно потер руки.
Но что поддерживает все это, какая сила? Мое любопытство не раз ставило в неловкие ситуации и меня, и интересующих меня людей. Уймись! Наслаждайся мадерой. Ни в каких других странах ее давно уже нет. Но я-то зачем нужен этой мадере?.. Опять пытливость! Ох, не доведет она тебя до добра!
Помню, как мы с другом ехали на машине, и вдруг после километров бетонных стен вдоль дорог (воинские части, секретные заводы) выехали на чудесную, абсолютно нереальную долину с цветами, деревьями на холмах, заповедной тишиной. Мы были совершенно ошарашены этой ненормальностью, тревожно озирались, пока не доехали до центра этого рая, и только тогда успокоились и рассмеялись. Тургенев! Усадьба Тургенева! Вот откуда эта нереальная красота, покой!
Но какой Тургенев осеняет сей заповедник? Сам Мотя с его, по всей вероятности, не существующими опусами Тургеневым, очевидно, не является. Так кто же? Этой проблемой под утонченный разговор я изводил себя в течение часа. В конце концов, полностью измотавшись, нашел единственно доступное моему нынешнему пониманию объяснение: какая-то великая женщина поддерживает все это, помыкая Мотей. Но сколько же ей лет, если всей этой неисчезающей роскоши никак не менее ста?.. Не мучайся! Расслабься! Ты не на работе, хотя на работе ты, в сущности, всегда.
Мотя, почувствовав во мне комок беспокойства, перешел на холодновато-поучительный тон, дабы поставить меня с моими мучениями на нужное место.
— Как-то до современной литературы руки не доходят... но слышал о вас исключительно доброе!
На фоне прошлой стадии отношений: «с давних пор являясь», это уже явное предупреждение о бестактном поведении, следующий этап будет: «Не смею вас больше задерживать! »
На хрена мне сразу — быка за рога?
— Немного белого безмолвия? — предложил Мотя.
Так он, оказывается, называл мороженое.
Фисташковое, словно не растаявшее еще с тех времен!
— Занимаюсь сейчас исключительно Пендерецким! — наконец за мороженым Мотя решил пролить некоторый свет на свою деятельность. Несчастные остальные — кем Мотя решительно не занимается! Хотел спросить — кто такой Пендерецкий, но не спросил, боясь позора. Пендерецкий (однофамилец?)! Как звучит!
