— Как это — не существовало? А чью же могилку мы уже год разыскиваем по всем городам мира — Лондон, Рим, Флоренция, Мюнхен, Мадрид, Париж?
— Вы прекрасно все знаете! — воскликнул Мотя — Никакого Зазубрина нет, а есть блестящий гвардейский офицер Османов, сын просвещенного банкира Османова и княгини Тверской, — внедренный в ряды этих гнусных революционеров (Мотя даже задохнулся от возмущения) для борьбы с ними!
Вот это да! Даже Ляля, которая не должна была удивляться Мотиным виражам, изумленно упала в кресло.
— Кстати, у наиболее блистательных родственников Османовых — князей Хруцких я и провел последние часы!
В сверкании Мотиных очей появился какой-то новый обидный оттенок: мол, да, я провел ночь у князей, доносите, как вам и положено! Такого виртуозного зигзага от него даже я не ожидал — доносителями и душителями свободы представали мы, а не он! Наверное, он уже успел высокомерно пожаловаться князьям на приклеенных к нему двух «хвостов»! Виртуозная работа! Гусеница превратилась в свободную бабочку — и запорхала по Парижу! Отстаньте с грязными вашими лапами — осыпете пыльцу!
Можно ли с ним попорхать? Мы бы не прочь. Мне, честно-то говоря, Зазубрин не так уж и близок — хотя и блестящего офицера Османова я еще не успел полюбить. Видимо, любовь Моти к нему зрела долго, тайно — и конец вырвалась... а нас застала врасплох.
— А что ты там кричал? Что — «наконец-то»? — спросил я, пытаясь расправить газеты.
— В России отменили цензуру! Весь мир ликует! — Мотя расправил плечи.
Отменили?.. Да? Снова ты, болван, не можешь выдать восторга, как положено! Отменили? Хорошо... Но вроде отменяли уже несколько раз на моей памяти? Или я ошибаюсь?
— Вам это безразлично? — процедил Мотя.
Ловко повернул! Теперь я — оплот реакции, агент темных сил, злобно встречающих отмену цензуры, а он — светлый ангел-провозвестник! Было же, кажется, наоборот? Ведь это его во всех скитаниях по чужбинам, сперва с туристическими группами писателей, а потом уже и командированными, сопровождала любовная кличка Стукач-Романтик? Все настолько привыкли к ней, что спрашивали друг друга: «Куда снова умчался наш романтик? В XV век?» — и ласково улыбались.
И вот теперь он — «буревестник свободы»! Все кругом в говне, а он — на белом коне! На белом коне белого движения!
Гусар? Флигель-адъютант? Кирасир? Цыц, быдло!.. Пойду-ка с этими думами в туалет.
Кирасир почему-то неожиданно стал ломиться ко мне — видно, надолго я задумался о судьбах русской интеллигенции... Но у Надин, если не ошибаюсь, несколько туалетов — почему ко мне? Значит, и тут ему требуется моя помощь, на белого коня подсадить? Сделаем, почему нет? Радовался ли я превращению средненького революционера в блестящего офицера? Я бы не сказал. Восторги по этому поводу может (и даже обязан) испытывать только Мотя, которому, как сказал классик, «природа дала редкую способность — пьянеть даже от помоев».
— Если у нас есть какие-то расхождения во взглядах — это не означает, что мы должны бросить работу! Искусство — непредсказуемо! — возвестил Мотя на пороге уборной. — И мы должны стойко реагировать на неожиданности!
Ага! Видно, что-то покорябал перышком, пока я тут сидел, и понял всю свою неспособность оплодотворить даже столь сочную идею, как эта! Как он сообщил, эту идею — родовитый псевдореволюционер, внедренный к красным, — уже успели одобрить крупнейшие парижские издательства, такие, как «Галлимар», и даже выдать аванс! Вот это скорость! Как учил меня знакомый пьяница-конферансье: «Днем — в газете, вечером — в куплете!» На этот раз наоборот: в куплете — вечером, в газете — следующим утром. Впрочем, имея дело с Мотей, пора отвыкнуть удивляться.
Что приятно отметить — Мотя человек добродушный и долго зла на нас не держал: выложил валюту, вместе пересчитали.
— В Париже всего лишь два более-менее приличных ресторана, — снова заважничал он. Надеюсь, мы имеем право пожить красиво?
— Неужели — два? Наверное, все-таки? Хотя и два — немало, как раз уложимся!
— Только, чур, восторгов по поводу превращения революционера в кирасира с меня не требовать! (Да, туп. Но что делать?) — это я оговорил сразу. Пить, гулять, даже сочинять — пожалуйста. Но восторгов — не требовать!
— К твоим способностям еще бы искреннюю убежденность! — с болью выдохнул Матвей.
«К твоим “искренним убежденностям” еще бы способности!» — подумал я.
Глупо отрицать — способности у Моти немалые. Кто как не он, ведет нас по утреннему Парижу, «спускает» по знаменитой крутой монмартрской лестнице: когда весь город — внизу.
— Не люблю Париж шикарный, дворцовый, с лимузинами и лакеями, — взволнованно говорит Мотя, — люблю незатейливый, с дешевыми крохотными кабачками: где печки, как и двести лет назад, топятся углем, а угольщик рядом с тобой пьет красное вино, откусывая крепкими зубами толстый шматок ветчины!
