Да, такой Париж гораздо ощутимее, ближе, а главное — доступнее. Вот кабачок прямо у лестницы — называется «Кролик»: столики снаружи, аромат сена, напоминающий детство; кислый запах угля, почему-то рвущий душу и — как-то вдруг — острые ногти Лялиной руки царапают от колена и выше.
— Ну а Османов-то здесь похоронен? — упрямо произношу я.
Ляля и Мотя, переглянувшись, хохочут.
— Этот — неисправим! — Мотя дружески тычет меня в плечо.
Как это понимать? И кирасира, что ли, уже предали?
Да успокойся! И Мотя снисходительно объясняет мне, несмышленышу, какие дома и семьи нам предстоит посетить, хотя и не любит высокой знати, сам из таких.
Солнце наполнило капли росы желтым — засияло.
— Ну хорошо... — Я слегка успокоился. — Наливай!
Когда это я, выпив с утра вот так же, с таким же блаженством наблюдал, как сверкает серыми звездами толь на крыше сарайчика? Когда это было? В какой-то другой жизни? Впрочем — столько их прошло за последние годы!
Неожиданно Мотю понесло — ох, не следует ему пить с утра.
— Сколько же мы с вами ждали этого, сколько нас мучили, заставляя говорить полуправду!
Насчет «полуправды», конечно же, загнул: никогда никакой «полуправды» он и не говорил! Но в чудесное парижское утро не хотелось придираться к мелочам: да, три узника режима вырвались на свободу!
Я снова порывался спросить про Османова, но вовремя остановился. Отдыхаем!
Сначала мы добросовестно зашли в Лувр, который, кстати, глубоко разочаровал: ничего особенного — стены как стены... Выйдя из него, мы вольготно расположились на широком спуске к реке, с бутылкой солоноватого прованского вина. Рядом — Сена несет свои неповторимо-серо-зелено-глянцевые воды, расплетающиеся у массивных сводчатых устоев самого старого в городе Нового моста; дом — первое поселение в Париже — остров Сите, где на остреньком кончике его — знаменитая седая ива. С причмокиванием — бутылка по кругу, и любимая спина за спиной. Веселые клошары — на матрасах, с бутылками — горланят неподалеку на солнцепеке. Чего еще?
Тут, на берегу Сены, достигнув наконец блаженства, можно спокойно поразмышлять о своей жизни. В зависимости от того, за кого выйдет, как говорит Мотя, «моя б. жена», даже моя прошлая жизнь, не говоря о будущей, может повернуться неожиданно. Если она выйдет за делового, богатого, то вся предыдущая наша жизнь окажется дрянью; с пустыми разговорами, мечтами о высоком и отсутствием материального... А если — за абсолютный ноль, то на его фоне я буду толковый, жесткий, преуспевающий человек. Вот так! Я расправил плечи.
— Эх, на Волгу бы сейчас! — вздохнул Мотя. Ну, это понятно. Это, так сказать, входит в его прямые обязанности: хотя и на новом, монархическом уровне — стремиться на Волгу. Все нормально! И всегда все будет нормально. Поцелуева скинули Горбань и Подопсеев, но он не пропал, и я не пропаду. Рядом со мной, что ни говори, самые близкие мне сейчас люди. Только идиоты мечтают об идеальном и ненавидят реальное: от них-то все и зло. Думаешь — выдадут золотые кирпичи? Никогда! Делай из того, что есть!
Плохо? Что — «плохо»? Ничего, говоришь, нет? А чьи это ботиночки рядом стоят? Уже разулся? Ай-ай-ай, как нехорошо! Но зато удобно — пальцами можно пошевелить. А неплохие, кстати, ботинки — давно внимательно не вглядывался — лет шесть. Отличные ботиночки! Если действительно так подперло — можно их продать французскому товарищу, тот босой. Удивительно, кстати, похож на моего лучшего дачного друга Ваньку Солнцебрюхова! Он?
Надо же, как припекает! За мной — родная, хоть и жесткая, спина, надо мной — перистые облака, тема моей кандидатской диссертации, блестяще когда-то защищенной. Почему бросил?.. А захотел и бросил!
Клошары неожиданно поднялись, весело гомоня, пошли вверх по спуску — и все оставили: матрасы, вино. Во, жизнь! Почему они все бросили?
Я понимал, что легкомыслие мое недолгое — от этого еще более приятное. Сделав сочный глоток, самодовольно оглядел свои штанины и рукава: до чего же я бедно одет — просто загляденье! А в общем-то, если вдуматься, все имею: костюм, пальто для выхода, пальто для дома. Что надо еще?
В знойном мареве на секунду взвился легкий ветерок, и вместе с ним перелетело мое внимание: напротив величественного, как Монблан, Нотр-Дам-де-Пари стояла у набережной длинная баржа; хозяин, свесив ноги, удил с носа рыбу довольно успешно: то и дело серебристый огонек взлетал к нему из воды. Попросить, что ли? Наверняка найдется у него лишняя уда? Долго думал и решил: нет, не пойду. Лучше буду отсюда руководить... Ну кто же так подсекает, балда!.. А вот сейчас мы удачно поймали!
Ляля неприлично громко чмокнула. Я легонько пихнул ее и получил в ответ такой же тычок. Наверно, в эти минуты теплого блаженства я и утратил бдительность. И не жалею об этом.
Ляля, допив бутылку, резко поднялась.
— Ну все! Хватит валяться. Пошли!
