— У Лукерьи Ильиничны товарищ Османов! — сообщил ее секретарь, накачанный паренек. Я не знаю его. А наш общий друг Тоха окончательно размагнитился, и от его не совсем обычного прошлого осталось одно: молния между пальцами ног! «Как, бьет молния-то?» — спрашиваю я. «Бьет!» — вздыхает Тоха.
Выходит лоснящийся Османов. Наконец-то увиделись.
— Здравствуйте, здравствуйте! Много о вас слышал! — расплывается в улыбке. — У меня к вам ма-а-аленькая просьба: никогда больше не приезжайте к нам!
— Слушаюсь! — отвечаю я.
Вхожу к Луше в кабинет. Луша пишет.
— «Катюшу Маслову» хочет. Просит помочь, — кивнув вслед Османову, говорит она.
— Как? Так у них же воды нет!
— Это его проблема!
Вошел Поцелуев.
— Знакомы? — спрашивает Луша. — Генеральный директор нашего кинофестиваля «Золотая дюна». Первый приз — двести пятьдесят тысяч долларов. Как вы думаете — достаточно, чтобы мировых знаменитостей привлечь? (Себя, во всяком случае, она явно привлекала.)
— Считаю, что возрождение края должно начинаться с культуры! Вы согласны? — с угрозой.
Согласен, конечно, согласен! Я бы даже этот фестиваль «Золотой жилой» назвал! И догадываюсь даже, кто скромно получит первый приз. Но должен же кто-то начинать?
Поцелуев, получив ее подпись, ушел.
— ...Любили ли вы кого-нибудь, Валерий Георгиевич? — подняв на меня скорбные очи, произнесла Луша.
Это после того, как прочла первую страницу моей повести о ней. Любил ли я кого-нибудь? Кажется, да. Но, глядя на нее, как-то в этом сомневаюсь. На самом-то деле интересует ее совсем другое: можно ли любить ее?! Ну что тут сказать? Не сомневаюсь, что она получит в жизни все — и первый приз, и последний... но я глубоко сочувствую тем, на кого она обрушит свою страсть.
— ...Напомнить? — лукаво шевельнув грудью, произносит она. Шалит.
— Нет, нет! — испуганно кричу я. — Только не здесь!
Даже покраснел. Часть застенчивости сохранил, но исключительно для своих хитрых целей.
— Учти: исказишь хоть слово — с тобой разберутся! — поняв, что ничего со мной не сделать, злобно прохрипела она.
Прекрасно же знает, что не искажу. Понимает, что узнаваемо ее изображу только я, — а человека по-настоящему интересует только это. «Золотая дюна» — лучший финал! Зачем же искажать? Осталось лишь записать. Можно приступать, и она-то знает, что я с моей тупой добросовестностью доведу дело до кондиции... Имеется легкая фальшь. А как она изображала посаженную на кол? Смертельные хрипы, когда орудие смерти (как бы пройдя насквозь) закупоривает снизу гортань... Фальшь? А как действует! Если бы, будучи бытописателем, я отказался иметь дело с ней или попытался изменить ее в лучшую сторону — был бы я прав? Думаю, нет.
Мы церемонно прощаемся. Для повышения рабочей смекалки прошу выписать мне спецтортик: продукт совместного предприятия, уже не в виде умной головы, а в форме церковки, пропитанной ромом.
Всю дорогу в самолете я нюхал тортик — не мало ли рому? — и при подходе к дому Ляли (давно не был у нее!) сорвал с тортика этикетку, жадно сжевал.
Стоя перед ее дверью, успокаивая сердцебиение, в сотый раз рассматриваю косую табличку на ее двери. Люблю ли я ее фамилию — Агапова? Пожалуй, да — как-то добавляет ей простоты... Нажал. Открыла. В халате, нечесанная. Старая, в сущности, женщина. Протянул ей тортик.
— Поздравляю с днем рождения!
— Внима-ательный!
И, кроме этого протяжного звука, мне ничего больше не надо!
...Помню, как она сидела в этом же халате перед зеркалом и лукаво спрашивала: «Как сегодня надо выглядеть — с блядинкой или без?»
Я вхожу в комнату. И мы встречаемся взглядами в этом же самом зеркале и отводим глаза. Ага — и Мотя тут: разговаривает по телефону! Притулился тут вместо сына-суворовца!
Вообще-то, она вышла замуж за модного голландского фотографа со сложной фамилией, состоящей из одних «X», но предпочитает жить здесь. Губа не дура! (У него.) Я злобно оглядываю квартиру: да-а... нехорошо я наследил в этой комнате, нехорошо!.. Надо и в другой наследить, чтобы там тоже было нехорошо!
Раскрывает тортик. Швыряет на стол.
— Опять «это»?
Помнит! (Самое главное про меня!) А кому еще помнить?
— Засунь это своей Луше!.. Ага, ревнует!
Мотя разговаривает по телефону как всегда патетически-возмущенно. Что возмущает его теперь (после того, как он все уже разоблачил)? Теперь, когда он потерял свое значение как «совесть народа», ему остается разоблачать самое дорогое — женщин! Тяжело — но что делать? Не может же он жить, стоя на месте: без движения, без разоблачения? А поскольку желанней этой темы нет — он делает это с пристрастием и сладострастием:
— ...халат грязный, титьки наружу!
Это о продавщице... Через некоторое время:
— ...разложить бы этих дрянных девчонок, что пачкают асфальт, прямо на их рисунках и по попкам ремнем!
...Размечтался. Потом, оскорбленный (моим приходом?), куда-то уходит, сказав, что вскоре вернется. Мы сидим с Лялей на балконе и глядим, как по озеру на водном велосипеде, набычив голову и попыхивая трубкой, Мотя настигает какую-то нимфу... надеемся — с воспитательной целью?
