Боюсь, что предыдущее предложение можно считать заключением моей рецензии, и большая часть того, что я скажу дальше, будет просто направлена на доказательство/оправдание настолько неуважительной оценки. Во-первых, если позволите критику самому влезть в рецензию, ваш покорный слуга вовсе не озлобленный, брызжущий слюной ненавистник Апдайка из числа обычно встречающихся среди читателей младше сорока. На самом деле меня, наверно, можно классифицировать как одного из очень немногих фанатов Апдайка младше сорока. Я не настолько ярый фанат, как, скажем, Николсон Бейкер[297], но я все же верю, что «Ярмарка в богадельне», «Ферма» и «Кентавр» – великие книги, может, даже классика. И даже с тех пор как в 1981-м вышел «Кролик разбогател» и персонажи Апдайка начали становиться все более и более отталкивающими, причем, судя по всему, автор не замечал, что они отталкивающие, – я продолжал читать его романы и восхищаться блеском его описательной прозы.
Большая часть моих знакомых любителей литературы – это люди под сорок, многие из них женщины, и никого из них нельзя назвать большим поклонником послевоенных ВМН. Но особенно ненавидят, кажется, именно Джона Апдайка. И почему-то не только его книги: назовите имя этого бедняги – и вам придется несладко:
– Просто член с тезаурусом.
– У этого сукиного сына вообще есть хоть одна неопубликованная мысль?
– Он делает женоненавистничество литературой так же, как Раш[298] делает фашизм смешным.
И поверьте: это реальные цитаты, я слышал даже похуже, причем обычно они сопровождаются таким выражением лица, что сразу становится ясно – любые попытки переубедить собеседника, апеллируя к интенциональному заблуждению или рассуждая о чисто эстетическом удовольствии от чтения прозы Апдайка, не увенчаются успехом. Ни один из знаменитых фаллократов поколения Апдайка – ни Мейлер, ни Эксли, ни Рот, ни даже Буковски – не вызывает у читателей настолько сильной неприязни.
Разумеется, есть несколько очевидных объяснений подобной ненависти: зависть, иконоборчество, побочные эффекты политкорректности и еще тот факт, что наши родители почитают Апдайка, а это ведь очень легко – попирать то, что почитают твои родители. Но я думаю, глубинная причина, почему так много людей моего поколения не любят Апдайка и остальных ВМН, кроется в радикальной эгоцентричности этих писателей, а также в их неспособности относиться критически ни к себе, ни к своим персонажам.
Джон Апдайк, например, десятилетиями создавал протагонистов, которые, по сути, были одним и тем же человеком (ср. Кролика Ангстрома, Дика Мейпла, Пайта Хейнему, Генри Бека, преподобного Тома Маршфилда, «дядечку» из «Россказней Роджера») и все – отражениями самого Апдайка. Они всегда жили либо в Пенсильвании, либо в Новой Англии, были либо несчастливо женаты, либо разведены, и все – примерно возраста Апдайка. И всегда либо рассказчик, либо фокальный персонаж обладает присущим автору поразительным даром восприятия, они думают и говорят так же непринужденно пышно, так же синестетически, как и сам Апдайк. Они всегда неисправимо нарциссичны, похотливы, наполнены презрением и в то же время жалостью к себе… и глубоко одиноки – так, как может быть одинок только эмоциональный солипсист. Они, кажется, никогда не принадлежат ни к какому сообществу, не принимают чью-либо сторону. Хотя обычно все они семейные люди, они никогда никого по-настоящему не любят – и, хотя они всегда гетеросексуальны до сатириазиса, особенно они не любят женщин[299]. Весь мир вокруг, как бы роскошно они ни описывали его, существует для них лишь до тех пор, пока вызывает впечатления, ассоциации, эмоции и желания в глубине их огромного эго.
Полагаю, что молодым образованным людям в 1960-1970-е годы, которые самым ужасным грехом на свете считали лицемерный конформизм и подавленность поколения их родителей, эвекция либидоцентричного «я» у Апдайка казалась свежей и даже героической. Но у молодых людей девяностых – многие из которых, разумеется, были детьми пылкой неверности и разводов, великолепно описанных Апдайком, и которые наблюдали, как весь этот дивный новый индивидуализм и сексуальная свобода деградировали до состояния безрадостного и аномического самопотакания «Поколения Я», – другие страхи, среди которых наряду с аномией, солипсизмом и типично американским одиночеством особняком стоит перспектива умереть, не полюбив за всю жизнь ничего и никого, кроме самого себя. Бену Тернбуллу, рассказчику из последнего романа Апдайка, шестьдесят шесть лет, и он ждет как раз такой смерти, и в то же время он до усрачки напуган. Хотя, подобно большинству протагонистов Апдайка, Тернбулл боится совсем не того, чего стоило бы бояться.
