Мне после целого дня Управляемого Веселья номер Найджела Эллери не кажется особенно изумительным, уморительным или развлекательным, – но и не кажется депрессивным, оскорбительным или вызывающим отчаяние. И это странно. Это то же странное чувство, с каким слово вертится на языке, но не вспоминается. Здесь налицо какой-то критически важный факт о люксовых круизах: тебя развлекает человек, которому ты откровенно не нравишься, и ты обижаешься, но в то же время чувствуешь, что заслуживаешь его неприязнь. Теперь все шесть субъектов выстроились станцевать синхронный канкан в стиле «Роккетс», и шоу приближается к кульминации. Найджел Эллери у микрофона готовится к чему-то, где, судя по всему, присутствует яростное размахивание руками и изумительная месмерическая иллюзия полета. Поскольку из-за собственной опасной внушаемости мне важно не следовать слишком старательно гипнотическим указаниям Эллери и не увлекаться, я в своем комфортном голубом кресле обнаруживаю, что ухожу все дальше и дальше в собственные мысли – как бы творчески визуализирую свой собственный конроевский момент прозрения, мысленно отстраняюсь и окидываю взглядом гипнотизера, субъектов, публику, салон «Селебрити-шоу», палубу и весь теплоход с точки зрения человека вне борта, визуализирую «MV Надир» в ночи, прямо в этот момент, пыхтящий на север на 21,4 узла, пока сильный теплый западный ветер волочит луну через моток облаков, слышу приглушенный смех, музыку, гул «пап» и шипение улегающейся воды, вижу, зависнув над этим ночным морем, старый добрый «Надир» – сложно светящийся, ангельски-белый, озаренный изнутри, праздничный, царственный, дворцовый… да, вот – как дворец: он бы казался плавучим дворцом, величественным и ужасным, любому несчастному в ночном океане, одинокому в своей шлюпке – или даже не в шлюпке, а просто и ужасно барахтающемуся человеку за бортом, плывущему вдали от суши. Этот глубокий и творчески визуальный транс – истинный и случайный подарок Н. Эллери – продержался все следующие день и ночь, которые я целиком провел в каюте 1009, в постели, в основном глядя в чистейший иллюминатор, в окружении подносов и разнообразных шкурок, чувствуя себя, может, немного отрешенно, но в основном хорошо – хорошо, что я на «Надире», и хорошо, что скоро сойду, хорошо, что я выжил (в каком-то смысле) после того, как меня избаловали насмерть (в каком-то смысле), – в общем, я оставался в постели. И хоть из-за статического транса я пропустил на следующий вечер кульминационное ШПТ и Прощальный полуночный шведский стол, а потом субботнее причаливание и шанс сделать снимок «После» с капитаном Г. Панагиотакисом, зато возвращение ко взрослым требованиям сухопутной реальной жизни оказалось и вполовину не таким ужасным, как я уже было поверил после недели Абсолютно Ничего.
Лишь о себе… я пою, ибо нет у меня другой песни.
Мейлер, Апдайк и Рот – Великие Мужчины-Нарциссы[296], в свое время они доминировали в послевоенной американской литературе, сегодня же они состарились, и вполне закономерно, что перспектива их смерти служит своеобразной подсветкой приближающегося тысячелетия и всех этих онлайн-предсказаний о смерти романа в том виде, в котором мы его знаем. В конце концов, когда солипсист умирает, его мир уходит вслед за ним. А ни один американский романист не очертил внутренний ландшафт солипсиста лучше, чем Джон Апдайк; его восхождение в 1960-1970-е закрепило за ним славу одновременно и летописца, и главного голоса, вероятно, самого эгоцентричного поколения в истории со времен Людовика XIV. Как и Фрейда, Апдайка больше всего заботили смерть и секс (необязательно в этом порядке), и тот факт, что настроение его книг в последние годы стало еще более безрадостным, вполне понятен – Апдайк всегда писал в основном о самом себе, и с тех пор, как вышел неожиданно трогательный «Кролик успокоился», он стал исследовать все более и более открыто апокалиптическую перспективу собственной смерти.
«По направлению к концу времени» – это история о чрезвычайно эрудированном, успешном, нарциссистском и помешанном на сексе пенсионере, который в течение года ведет дневник, где исследует апокалиптическую перспективу собственной смерти. И еще это самый худший роман Апдайка (в сравнении с теми двумя дюжинами других его книг, которые я прочел), роман настолько неуклюжий и погрязший в самопотакании, что даже не верится, как автор мог позволить себе напечатать его в таком виде.
