Я видел очень много реально больших белых кораблей. Я видел стаи мелких рыбок со светящимися плавниками. Я видел парик у тринадцатилетнего мальчика. (Светящейся рыбе нравилось собираться между нашим корпусом и цементом пирса, где бы мы ни причаливали.) Я видел северный берег Ямайки. Я видел и чуял всех сто сорок пять кошек в резиденции Эрнеста Хемингуэя в Ки-Уэсте, Флорида. Теперь я знаю разницу между обычным «Бинго» и «Прайзо» и что значит «лавинный» джекпот в «Бинго». Я видел ручные видеокамеры такого размера, что по ним так и плакала кинотележка, я видел флуоресцентный багаж, флуоресцентные солнечные очки, флуоресцентное пенсне и больше двадцати видов резиновых стрингов. Я слышал стальные барабаны, ел жареные ракушки и смотрел, как женщину в серебряном ламе[144] рвет в стеклянном лифте. Я тыкал пальцем в потолок в ритме 2/4 той же самой диско-музыки, под которую ненавидел тыкать в потолок в 1977-м.
Я узнал, что бывают насыщенные оттенки синего за пределами «очень-очень синего». Я ел больше высокой кухни, чем за всю предыдущую жизнь, – причем ел в ту же неделю, когда узнал разницу между бортовой качкой и килевой качкой. Я слышал, как профессиональный комик без иронии говорит зрителям: «Но серьезно». Я видел фуксиевые купальники, менструально-розовые пиджаки, бордово-лиловые спортивные костюмы и белые лоферы без носков. Я видел таких обаятельных профессиональных блэкджек-дилеров, что так и хотелось броситься к их столу и потратить за блэкджеком все до гроша. Я слышал, как взрослые образованные американские граждане спрашивают на стойке информации для гостей, придется ли лезть в воду для занятий снорклингом, на улице ли проводится стендовая стрельба, на борту ли спит команда корабля и во сколько открывается Полуночный шведский стол. Теперь я знаю точную миксологическую разницу между «Скользким соском» и «Пушистым пупком». Я знаю, что такое «Коко-локо»[145]. За одну неделю я побывал объектом более полутора тысяч профессиональных улыбок. Я два раза обгорал и облезал. Я стрелял по тарелочкам в море. Этого достаточно? На тот момент мне казалось, что недостаточно. Я ощутил весь мешковатый вес субтропического неба. Я десяток раз подскакивал под оглушительный сигнал круизного лайнера, подобного метеоризму богов. Я усвоил азы маджонга, видел двухдневный кон в контрактный бридж, научился надевать спасжилет поверх смокинга и проиграл в шахматы девятилетней девочке.
(Вообще-то, скорее я стрелял в сторону тарелочек в море.)
Я торговался за побрякушки с голодающими детьми. Теперь я знаю все возможные оправдания и объяснения траты больше трех тысяч долларов на круиз по Карибам. Я скрепя сердце не купил ямайскую травку у настоящего ямайца.
Я видел – однажды, с верхней палубы, далеко внизу и справа-сзади от корпуса – что-то похожее на характерный плавник молотоголовой акулы в ниагарской пене правой корабельной турбины.
Теперь я слышал – и не в силах описать – музыку в лифтах в стиле регги. Я узнал, как можно бояться собственного туалета. Я обрел «морскую походку» и теперь очень бы хотел от нее избавиться. Я попробовал икру и сошелся во мнении с маленьким ребенком по соседству, что это «бяка».
Теперь я понимаю термин «дьюти-фри».
Теперь я знаю максимальную крейсерскую скорость круизного корабля в узлах. Я ел улиток, уток, «запеченную аляску», семгу с фенхелем, марципанового пеликана, омлет якобы с микропримесями этрусского трюфеля. Я слышал, как люди в шезлонгах искренне говорят, что дело во влажности, а не в жаре. Меня – тщательно, профессионально и согласно предварительным обещаниям – баловали. В мрачном настроении я наблюдал и записывал все типы эритемы, кератоза, предмеланомной сыпи, лентиго, экземы, бородавок, папулезной кисты, вздутий, бедренного целлюлита, варикоза, коллагеновых и силиконовых протезов, неудачных красок волос, неприжившихся трансплантатов – т. е. я видел почти голыми множество людей, которых не хотел бы видеть почти голыми. Я не чувствовал такой депрессии со времен пубертатного периода и заполнил почти три блокнота бренда Mead, пытаясь понять, дело в Них или просто во Мне. Я приобрел и хранил потенциально пожизненную обиду на отельного менеджера корабля (которого звали мистер Дерматис и которого отныне я окрещу мистером Дерматитом[146]), почти пиетет к моему официанту и безумную любовь к стюардессе моего участка левого коридора на Палубе 10 – Петре, деве о чу́дных ямочках и широком честном челе, которая всегда носила накрахмаленную, хрустящую белую форму горничной и пахла кедровым норвежским дезинфектантом для чистки ванн и которая вылизывала каждый см моей каюты по десять раз на дню, хотя ее так и не удалось застать за самим процессом уборки, – личности волшебного и непреходящего очарования, заслужившей собственную литературную открытку.
