Потому что через пару дней сказочной невидимой уборки номера я начинаю задаваться вопросом, откуда Петра знает, когда я в 1009-й, а когда нет. Только теперь мне приходит в голову, как редко я ее вижу. Какое-то время я экспериментирую: например, неожиданно врываюсь в коридор левого борта 10, чтобы застать Петру, которая затаилась в уголке и подсматривает, кто раскаючивается, и прочесываю всю зону коридора-и-потолка на предмет каких-нибудь камер или датчиков движения перед дверью каюты – ноль по обоим фронтам. Но потом я осознаю, что загадка еще более многодонная и пугающая, чем могло показаться, потому что каюту убирают тогда и только тогда, когда меня нет больше получаса. Если я ухожу, то откуда Петра или ее начальники могут знать, сколько я буду отсутствовать? Пару раз я пробую выйти из 1009-й, а потом бросаюсь назад через десять – пятнадцать минут, чтобы застать Петру in delicto[208], но ее там никогда нет. Я пытаюсь перевернуть 1009-ю вверх дном, а потом уйти, спрятаться на нижней палубе и ворваться назад ровно через двадцать девять минут – и снова, когда я распахиваю дверь, там нет ни Петры, ни уборки. Потом я ухожу из каюты ровно с такими же выражением лица и аксессуарами, в этот раз сижу в укрытии тридцать одну минуту и уже затем тащусь назад – и в этот раз тоже нет ни следа Петры, но 1009-я стерилизована, блестит, а на подушке, на свежей наволочке, лежит конфета. Знайте, что во время этих экспериментов я, пока кружил по палубе, скрупулезно исследовал каждый дюйм поверхности – ни камер, ни датчиков движений, ничего такого, что объяснило бы, откуда Они знают[209]. Так что на тот момент я предполагаю, что к каждому пассажиру каким-то образом приставлен особый матрос, который все время следит за ним, пользуясь умудренными техниками наблюдения, и докладывает в какой-нибудь там штаб стюардов о передвижениях, активности и прогнозируемом времени возвращения в каюту, – так что целый день я предпринимаю разные маневры уклонения: внезапно озираюсь, прячусь за углы, забегаю и выбегаю из сувенирных лавок через разные двери и т. д. – ни следа какой-нибудь наружки. Я так и не смог придумать достоверную теорию о том, как у Них это получается. Когда я бросаю попытки, я уже почти не в себе, а мои контрнаблюдательные маневры привлекают испуганные взгляды и даже вызывают покручивание пальцем у виска со стороны других гостей левого борта 10.
Я заявляю, что в сервисе и баловании класса «А» на «Надире» есть что-то проникновенно безумное и что маниакальная невидимая уборка каюты являет собой нагляднейший пример, что здесь жутко. Потому что на самом деле это не то же самое, что жить с мамой. Даже если не брать в расчет вину, угрызения и т. д.: мама убирает за тобой в основном потому, что любит тебя – ты какая-то цель, объект уборки. Но на «Надире», когда новизна и комфорт сошли на нет, я начал видеть, что на самом деле феноменальная уборка не имеет отношения ко мне. (Особенно травматичным было осознание, что Петра убирается в каюте 1009 так феноменально хорошо просто потому, что ей поставили задачу, и посему – очевидно – она это делает не ради меня, не оттого, что я ей нравлюсь или кажусь «Не проблемой» или «Смешным человеком», – в действительности она бы убиралась в каюте так же феноменально хорошо, даже будь я придурком – и, вполне возможно, улыбаясь мне в лицо, она и правда считает меня придурком, а если так, то вдруг я в действительности придурок и есть? – в смысле, если балование и радикальная доброта не кажутся мотивированными сильной приязнью и потому каким-то образом не подкрепляют или не помогают доказать, что человек, в конце концов, не придурок, то в чем тогда вообще конечная и значимая ценность всех этих потаканий и уборок?)
Что-то подобное испытываешь, когда гостишь у человека, который проскальзывает к тебе рано утром, пока ты в душе, и без спроса заправляет кровать, складывает твою грязную одежду и даже стирает, или опустошает пепельницу после каждой твоей сигареты и т. д. Сперва в гостях у такого хозяина все хорошо и чувствуешь, что о тебе заботятся, тебя ценят, одобряют, уважают и т. д. Но через какое-то время начинаешь догадываться, что хозяин так себя ведет не столько из уважения или приязни к тебе, сколько просто подчиняясь императивам какого-то личного невроза, связанного с домашней чистотой и порядком… а значит, раз ультимативная цель и объект уборки не ты, а сами чистота и порядок, то хозяин вздохнет с облегчением, когда ты уедешь. Т. е. гигиеническое балование на самом деле свидетельствует, что ты хозяину не нужен. На «Надире» нет ламинированных ковров или мебели в чехлах, как у подобного истинно дотошного хозяина, но психическая аура та же, как и прогнозируемые мечты о спасении.
