В кафе «Виндсёрф» на Палубе 11, у бассейнов, где постоянно проходит неформальный обед со шведским столом, никогда не придерживаются говяжьей линии, которая так разочаровывает в большинстве кафетериев, и можно найти около семидесяти трех разновидностей одной только закуски и невероятно хороший кофе; и если у вас с собой стопка блокнотов или даже просто много всего на подносе, в тот же миг, как вы сделаете шаг от шведского стола, материализуется официант и донесет поднос за вас – т. е. хоть это и кафетерий, вокруг все равно в ожидании стоят официанты, все в жакетах в стиле Неру и с белыми полотенцами на левой руке, всегда поднятой в позиции сломанной или усохшей руки, и наблюдают за тобой – официанты, – не то чтобы вступая в зрительный контакт, но сканируя на предмет мельчайшей необходимости в обслуживании, плюс вокруг прохаживаются сомелье в сливовых жакетах на случай, если понадобится возлияние не со шведского стола… плюс еще целая команда метрдотелей и менеджеров, надзирающих за официантами, сомелье и поварами за буфетной стойкой в высоких колпаках, чтобы тем даже в голову не пришло позволить вам сделать самостоятельно то, что они могут сделать за вас[199].
Любая публичная поверхность на «MV Надир», которая не из нержавейки, стекла, лакированного паркета или плотного и душистого дерева, как в сауне, – это пышный синий ковер, что никогда не сбивается и не успевает накопить даже катышек пыли, потому что комбинезонные ребята из третьего мира всегда обходят его с вакуумными пылесосами усиленного всасывания Siemens AG. Лифты – из евростекла, желтой стали, нержавейки и какого-то материала под дерево, слишком блестящего, чтобы быть настоящим деревом, но если по нему постучать, то звучит чертовски похоже на настоящее дерево[200]. Лифты и лестницы между палубами[201] выглядят особым объектом дотошного внимания целой особой команды уборщиков лифтов и лестниц[202],[203].
И не будем забывать обслуживание номера, которое на люксовом круизе 7НК называется обслуживанием каюты. Обслуживание каюты – добавка к одиннадцати запланированным ежедневным публичным приемам пищи и доступна 24/7 и бесплатна: надо всего лишь набрать ×72 на прикроватном телефоне – и десять – пятнадцать минут спустя появится парень, у которого даже в мечтах нет клянчить чаевые, причем с этим… этим подносом: «Тонко Нарезанная Ветчина и Швейцарский Сыр с Дижонской Горчицей на Белом Хлебе», «Комбо: Цыпленок По-Каджунски, Салат с Макаронами и Острая Сальса» и т. д. – целая страница сэндвичей и закусочных тарелок в справочнике, и все это заслуживает больших букв, поверьте. Как давний полуагорафоб, который проводит большую часть времени в каюте, я построил поистине сложные отношения с обслуживанием каюты, замешанные на зависимости/стыде. С вечера понедельника, когда я впервые прочитал справочник и узнал о нем, я пользовался обслуживанием каюты каждый вечер – скорее, если честно, дважды в вечер, – хотя мне и было стыдно звонить по ×72, чтобы просить еще больше еды для богатых, когда в этот день и так уже состоялось одиннадцать приемов гурмэ-пищи[204]. Как я обычно поступаю: раскладываю по всей кровати блокноты, «Руководитель по мировым круизам Филдинга» 1995-го, ручки и различные материалы, чтобы парень из обслуживания кают, когда появится в дверях, увидел эти всякие беллетристские материалы и решил, что я очень тяжело работаю в каюте над чем-то беллетристским и, несомненно, слишком занят, чтобы выходить за едой куда-то еще, и потому имею законное право позволить себе роскошь обслуживания каюты[205].
Но ультимативный пример стресса от балования экстравагантного настолько, что влияет на голову, – это, наверное, мое столкновение с уборкой кают. Несмотря на всю страстную любовь, на самом деле мне редко доводилось даже видеть стюардессу кабины 1009 – воздушную и эпикантически волоокую Петру. Но у меня есть твердые основания полагать, что она видит меня. Потому что каждый раз, когда я покидаю 1009-ю больше чем на полчаса, по возвращении там уже снова совершенно чисто, всю пыль смели, полотенца сменили, а туалет сияет. Не поймите меня неправильно: по-своему это отлично. Вообще, я свинтус, и много времени торчу в каюте 1009, и часто ухожу и прихожу[206], и когда я здесь, в 1009-й, то сижу в кровати и пишу в кровати, пока ем фрукты, и всячески кровать верх дном переворачиваю. Но всякий раз, когда я выскакиваю, а потом возвращаюсь, кровать снова заправлена с подоткнутыми по-больничному уголками, а на подушке лежит очередная шоколадка[207].
Я открыто признаю, что эта таинственная невидимая уборка номера по-своему отличная – это фантазия каждого свинтуса, когда кто-то материализуется, десвинтусит комнату, а потом дематериализуется: как жить с мамой, но без угрызений совести. Но все-таки, мне кажется, здесь мало-помалу растут и угрызения совести – глубокая накипающая тревога, дискомфорт, который представляет собой, по крайней мере в моем случае, странную паранойю из-за балования.
