Иными словами, мой сосед на улице Матакавалос пытался умерить физическую боль, пускаясь в рассуждения о войне и о русских. Конечно, встречаются более отрадные утешения, а лучше всего не болеть совсем, но божественная природа любит развлекаться подобными контрастами, и на самой больной и зловонной почве нередко произрастают цветы, да к тому же самые красивые. Мой садовник утверждает, что фиалки особенно нежно пахнут, когда их удобряют навозом. Возможно, он прав.
Эскобар помог мне забыть все горести. В воскресенье в полдень он явился на улицу Матакавалос. Минут пять не выпускал он моей руки, словно мы не виделись целую вечность. Итак, вслед за любовью на помощь мне пришла дружба. И какая дружба!
— Ты пообедаешь со мной, Эскобар?
— Я для этого и пришел.
Мою мать тронуло его дружеское отношение. Эскобар говорил с ней почтительно и даже смущенно, как бы затрудняясь в выборе слов. Обычно мой друг за словом в карман не лез, но человек меняется в зависимости от обстоятельств. Он сказал, что ценит меня за доброту и воспитанность; в семинарии меня все любят, да иначе и быть не может. Конечно, большую роль в моем воспитании сыграла «нежная и редкостная мать», которую мне даровало небо… Голос его прерывался и дрожал от волнения.
Эскобар привел всех в восторг. Я был так доволен, будто сам его изобрел. Жозе Диас, как обычно, охарактеризовал его рядом эпитетов в превосходной степени, дядя Косме сыграл с моим другом две партии в триктрак, даже тетушка Жустина не нашла, в чем его упрекнуть; потом, правда, она высказала мнение, что мой друг чересчур любопытен, и глаза у него как у сыщика, от них ничего не ускользает.
— Такие уж глаза у него, — заметил я.
— Я и не говорю про другого, — возразила тетушка.
— У него умные глаза, — сказал дядя Косме.
— Определенно, — поддержал его Жозе Диас, — хотя дона Жустина тоже права в какой-то степени. Одно не исключает другого, и размышление, естественно, порождает любопытство. Его слишком многое интересует, это верно, но…
— А по-моему, он очень серьезный мальчик, — вступила в разговор моя мать.
— Совершенно верно, — подтвердил Жозе Диас, не желая перечить ей.
Когда я передал Эскобару отзыв о нем матери, умолчав, разумеется, об остальных высказываниях на его счет, он обрадовался невероятно, воскликнув, что донья Глория слишком добра к нему. Эскобар принялся в свою очередь расхваливать мою мать — она и серьезная, и достойная во всех отношениях, и молодая, очень молодая… Сколько ей лет?
— Сорок, — округлил я из тщеславия.
— Не может быть! — удивился Эскобар. — Сорок лет! Ей не дашь и тридцати: она моложава и красива, ты удивительно похож на нее — у тебя совершенно такие же глаза. Она давно овдовела?
Я передал ему все, что знал о семейной жизни матери. Эскобар слушал внимательно, иногда переспрашивая. Я признался, что совершенно не помню фазенды, где родился. Он был удивлен и рассказал несколько случаев, происшедших с ним в трехлетнем возрасте; они были еще свежи в его памяти.
— И больше вы не возвращались в имение? — спросил Эскобар.
— Нет, не возвращались. Смотри-ка, вон идет негр, он как раз оттуда. Томас!
— Да, сеньор!
Негр выполнял какую-то работу на огороде, он подошел к нам и остановился в ожидании.
— Он женат, — пояснил я Эскобару. — А где Мария?
— Она толчет маис, сеньор.
— Ты еще помнишь усадьбу, Томас?
— Да, вспоминаю, сеньор.
— Хорошо, иди.
Я указал Эскобару на другого раба, потом еще на одного; этот Педро, тот Жозе, а вот тот Дамиан…
— Да тут у вас все буквы алфавита, — прервал меня Эскобар.
Действительно, имена многих негров начинались на разные буквы, и я только тут обратил на это внимание; однако кое-кто из рабов носил одинаковые имена, тогда их различали по прозвищам: Жоан Глупый, Мария Толстая, или по месту рождения: Педро из Бенгелы, Антонио из Мозамбика…
— И все они живут здесь, в доме? — заинтересовался мой друг.
— Нет, одни уходят на заработки, другие нанимаются к чужим. Невозможно держать всех дома. А большинство рабов осталось на фазенде.
— Меня изумляет, что донья Глория так быстро привыкла к жизни в городе, в четырех стенах; правда, дом у вас большой.
— Не очень, у мамы есть другие особняки, гораздо больше. Но она говорит, что хочет умереть здесь. Остальные дома сдаются внаем. Некоторые из них громадные, как на улице Китанда…
— Я знаю это здание, оно великолепно.
— Маме принадлежат особняки на улице Компридо, в Новом Городе, на улице Катете…
— Значит, у вас всегда будет крыша над головой, — заключил Эскобар, дружелюбно улыбаясь.
Мы направились в глубь двора, прошли мимо водоема для стирки, задержались там на мгновение, разглядывая валек для белья и рассуждая об аккуратности; потом пошли дальше. Не помню, о чем говорил мой друг; припоминаю лишь, что его речи показались мне остроумными, я рассмеялся, он тоже. Моя веселость заразила его. Небо было такое ясное, воздух так чист; казалось, вся природа радуется вместе с нами. Так бывает в лучшие моменты нашей жизни.
