Наконец мысль обрела свободу. Я не мог уснуть, пока она не созрела в мозгу. Тем не менее ночь пролетела удивительно быстро. Рассвет застал меня врасплох. Я вышел из дому, рассчитывая забыть об этой мысли, но она не покидала меня. Словно зловещая мрачная птица, загораживала она своими трепещущими крыльями внешний мир, и он показался мне серым и непривлекательным.
Смутно припоминаю, как прошел этот день. Я написал несколько писем, купил некий порошок, — не называю его, чтобы никто не вздумал последовать моему примеру. Правда, аптека, где я его приобрел, давно перестала существовать, бывший хозяин ее стал банкиром, и банк его процветает и поныне. Заполучив яд, я обрадовался, словно выиграл в лотерее, хотя выигрыш можно растратить, а смерть остается с нами вечно. Я зашел проститься с матерью, сделав вид, что оказался у нее случайно. Ошибался я или нет, но в родном доме мне показалось уютнее, чем обычно, — мать словно забыла о своей печали, дядя Косме — о болезни сердца, тетушка Жустина — о злословии. Я приятно провел время и решил отложить осуществление своего плана. Что сохранило мне жизнь? То, что я ушел ненадолго из дома и побыл наедине с самим собой…
Я не обедал дома и вечером пошел в театр. Там давали «Отелло». Я не читал и не видел в театре этой пьесы, но содержание ее было мне знакомо и совпадение поразило меня. Ярость мавра из-за пропажи платка — всего-навсего платка! — навела меня на мысль о различии психологии жителей различных континентов, ибо от меня не ускользнуло, что именно платок послужил причиной ревности Отелло, вокруг которой и развивается интрига непревзойденной трагедии Шекспира. В наше время платки уже не имеют значения; теперь важны простыни, а то и вообще только ночные сорочки. Беспорядочные мысли бродили у меня в голове, в то время как на сцене мавр бился в конвульсиях, а Яго плел свою клевету. В антрактах я не вставал с кресла; мне не хотелось показываться на глаза знакомым. Мужчины выходили курить, а дамы почти все оставались в ложах. Кто знает, возможно, и у них были любовники, покоящиеся теперь на кладбище, — такие нелепые вопросы занимали меня, пока не поднялся занавес. Просмотрев последний акт, я решил, что умереть должна Капиту, а не я. Несмотря на мольбы и слезы Дездемоны, на ее возвышенные нежные слова, Отелло в ярости убил ее под бурные аплодисменты публики.
«А ведь она была чиста! — размышлял я на улице. — Как бы вела себя публика, если бы Дездемона и вправду оказалась бы виновна, подобно Капиту? И что бы с ней сделал мавр? Тут мало задушить подушкой, тут надо казнить изменницу, сжечь ее на огромном костре, чтобы пламя объяло ее всю и превратило в пепел, а пепел развеять по ветру…»
Всю ночь я слонялся по улицам. Правда, я поужинал, но без всякой охоты. Навстречу мне попадались запоздалые прохожие и метельщики улиц, слышался грохот первых повозок, шум пробуждающегося города — так я встретил зарю того дня, когда мне предстояло уйти безвозвратно. Даже улицы, по которым я брел, словно убегали от меня. Мне не суждено больше любоваться ни морем с набережной Глория, ни горным хребтом Оргаос, ни крепостью Санта-Круз. По улице шли прохожие, они спешили на работу, которую им придется исполнять еще не раз, а для меня уже ничто не повторится.
Вернувшись домой, я на цыпочках поднялся по лестнице, тихонько открыл дверь и заперся в кабинете; пробило шесть часов. Я достал из кармана яд и принялся писать письмо Капиту. Я почувствовал необходимость оставить ей несколько слов, чтобы угрызения совести мучили ее сильнее после моей смерти. Я написал два варианта. Первое письмо сжег — оно показалось мне длинным и растянутым. Второе понравилось больше, в нем коротко и ясно говорилось о самом необходимом. Ни слова о прошлом, о наших ссорах или былых радостях; я говорил только об Эскобаре и о том, что мне следует умереть.
Я решил дождаться, когда принесут кофе, растворить в нем яд и выпить. А пока — римская история еще не совсем улетучилась у меня из головы — мне вспомнилось, что Катон, собираясь покончить с собой, читал книгу Платона. Платона у меня не оказалось, однако на худой конец сойдет и старенький томик Плутарха с описанием жизни знаменитого римлянина; не желая отстать от Катона, я растянулся на диване с книгой в руках. Однако было необходимо перенять у него мужество, подобно тому как он почерпнул в философии решимость бестрепетно умереть. Величайшее зло невежества в том, что оно лишает людей такого утешения в смертный час. Правда, многие преспокойно испускают дух, обходясь и без утешений, но гораздо больше людей уходили бы из нашего мира раньше срока, если бы они одурманивали свой ум книжной премудростью. Сообразив, что, если около меня обнаружат томик Плутарха, сообщение об этом появится в газетах наряду с описанием цвета моего костюма и вызовет нарекания, я торопливо вскочил с дивана, чтобы поставить книгу на место.
