Донья Санша, прошу вас, не читайте этой книги; а если вы дошли до сих пор, остановитесь. Закройте книгу или лучше сожгите ее, чтобы не возникло соблазна снова открыть. Но если, несмотря на предупреждение, вы захотите дочитать до конца, пеняйте на себя; я умываю руки. Не вините меня, когда вам станет больно. Зло, которое я причинил вам, рассказав о вашем поведении в ту памятную субботу, уже исправлено, дальнейшие события показали мою ошибку; но того, о чем я расскажу дальше, ничем не загладишь. Нет, друг мой, отложите книгу. Старейте в одиночестве, как и я; что еще остается нам делать, раз прошла молодость. В один прекрасный день мы отправимся к небесным вратам, где встретимся обновленными, словно молодые побеги,
Остальное найдите у Данте.
Однажды Капиту спросила, почему я так изменился и стал угрюмым и молчаливым. Она предложила отправиться путешествовать по Европе или по Бразилии и придумала целую серию всевозможных развлечений, — словом, пыталась применять все средства, рекомендуемые против меланхолии. Я не ответил ей, но от предложений отказался наотрез. Она продолжала настаивать, тогда я заявил, что дела мои идут плохо. Капиту улыбнулась. Ну и пусть дела идут плохо! Они поправятся, а пока можно продать все драгоценности и поселиться на какой-нибудь отдаленной улочке. Мы будем там жить спокойно, всеми забытые, а затем снова появимся в обществе. Нежность, с которой она произнесла эти слова, разжалобила бы камни. Но я оставался неумолим, сухо ответив, что продавать ничего не требуется, и сделался еще угрюмее и молчаливее. Жена попросила меня сыграть с ней в карты или в шашки, отправиться гулять или в гости к матери; а когда я от всего отказался, пошла в гостиную, открыла рояль и начала играть; воспользовавшись ее отсутствием, я взял шляпу и вышел…
…Прости меня, читатель, но этой главе должна была предшествовать другая, в ней идет речь о случае, происшедшем немного раньше, через два месяца после отъезда вдовы Эскобара. Сейчас опишу его; до отправки книги в типографию я успел бы вставить главу на место, но перенумеровывать страницы — дело сложное; пусть она останется здесь, а дальше рассказ пойдет по порядку до самого конца. Тем более что глава эта совсем короткая.
После смерти Эскобара жизнь моя снова потекла мирно и счастливо; профессия адвоката приносила достаточный доход, Капиту все хорошела, Иезекиил подрастал. Начинался 1872 год.
— Ты заметил, какие у Иезекиила прелестные глаза? — спросила как-то Капиту. — Только у двух людей видела я похожие — у одного папиного приятеля и у покойного Эскобара. Погляди на папу, мальчик, не отводи глаз, вот так…
Мы еще сидели за столом после обеда; Капиту играла с сыном или он играл с ней. По правде говоря, они были очень привязаны друг к другу, хотя, пожалуй, меня он любил еще больше. Я посмотрел на Иезекиила. Капиту оказалась права: глаза его напоминали глаза Эскобара, но именно поэтому они не казались мне прелестными. Однако вряд ли на свете существует много разновидностей глаз, и, естественно, встречаются совпадения. Иезекиил ничего не понимал, он испуганно смотрел то на мать, то на меня и наконец бросился мне на шею:
— Папа, пойдем гулять?
— Сейчас, сынок.
Капиту, забыв о нас обоих, устремила свой взор в пространство. Я сказал, что у Иезекиила такие же красивые глаза, как у его матери. Она улыбнулась, покачав головой. Такого жеста я не встречал у других женщин, — вероятно, потому, что никто из них так сильно не нравился мне. Мы оцениваем людей в зависимости от того, насколько мы их любим. Вот почему народ и создал пословицу: «Не по-хорошему мил, а по-милому хорош». У Капиту было несколько неповторимых жестов. Улыбка ее растрогала меня до глубины души. Я обнял свою подругу и жену и покрыл ее лицо поцелуями; но это к делу не относится, поскольку не проливает свет на содержание главы прошедшей и глав будущих. Поговорим лучше о глазах Иезекиила.
