Старик уповал на кроткий нрав Клариньи и не ошибся. Бедная девушка была примерной дочерью, почитала отца, и воля его была для нее непреложным законом. Когда миновало первоначальное смятение, ей пришлось в конце концов покориться и принять предложение Валентина.
Тут читатель, вознамерившийся узнать о хитростях молодого мужа и до сих пор недоумевавший, где же муж и где хитрости, наверняка воскликнет:
— Ну, слава богу! Вот наконец и муж.
А я, опустив описание брачной церемонии и медового месяца, перейду сразу к главе третьей.
Медовый месяц!
Этот изначальный блаженный период бывает у всех молодоженов, но у Валентина его не было. Будучи женихом, он приписывал сдержанность Клариньи естественному смущению девушки на пороге посвящения в таинство брака; однако, когда по прошествии нескольких дней Кларинья нисколько не изменила своего отношения к нему, Валентин понял, что нет дыма без огня.
Автору этого рассказа не приходилось попадать в такое положение, равно как и падать стремглав в холодную воду, но, должно быть, ощущения в том и другом случае весьма сходны между собой.
Валентин рассудил так:
— Раз Кларинья не любит меня, значит, любит кого-то другого; этот другой, может, меня и не стоит, но его несомненное преимущество в том, что он меня опередил. Но кто же это?
С той минуты муки Отелло вошли в душу Валентина и прочно угнездились в ней. Быть иль не быть любимым — вот какой вопрос встал перед молодым мужем.
Любить молодую, красивую, достойную обожания женщину, назвать ее своей перед богом и людьми всего неделю назад, жить ею и для нее и в то же время чуять сердцем, что перед тобой лишь холодная, бесчувственная плоть, а душа твоей возлюбленной рвется к кому-то другому, и ты, горячо любящий муж, — не более чем предмет обихода, всего-навсего официальный супруг и повелитель, но в сердце той, кого ты боготворишь, нет ни капельки любви к тебе — вот в каком горестном и тяжком положении оказался Валентин.
Будучи человеком разумным и мужественным, он трезво оценил обстановку. Глупо было бы закрывать глаза на истинное положение дел, уж лучше честно признать свою неудачу и поискать выхода. Валентин не стал тратить время на бесплодные предположения, а решил выяснить вопрос до конца, узнать всю правду.
Но как это сделать? Спросить Кларинью напрямик означало бы оскорбить жену подозрением в самом начале супружеской жизни, а Валентин, какими бы законными ни были его притязания на сердце Клариньи, не хотел унизить ее даже в собственных глазах. Оставалось одно — разузнать стороной. Но как? Среди гостей, посещавших его дом, молодых людей не было; скорей всего эта любовь, если она действительно существовала, началась в доме отца Клариньи. Однако спросить об этом тестя было бы бестактностью. И Валентин, отказавшись копаться в прошлом, принялся внимательно изучать настоящее.
Сдержанность Клариньи сочеталась с кротостью и покорностью, в ней не ощущалось безысходного отчаяния. Но это обстоятельство лишь усугубляло досаду Валентина, ранило его самолюбие. Смирение его молодой жены походило на отрешенность приговоренного к смерти. В ее самоотречении Валентину чудился немой протест против его супружеских прав, каждый взгляд Клариньи казался безмолвным укором.
Как-то под вечер…
Возможно, читателю показалось странным, что я не обозначил места, где происходили описываемые события. Но я поступил так преднамеренно: сказал о том, что действие происходило в Рио-де-Жанейро, а улицы и дома пусть читатель выбирает по своему усмотрению.
Как-то под вечер Валентин и Кларинья сидели в саду. Если бы любовь была взаимной, час был самый подходящий для райского блаженства; солнце как будто приберегло на этот вечер свой самый роскошный закат. Но молодые супруги походили скорей на двух знакомых, случайно повстречавшихся в гостинице; она — благодаря сдержанности, проистекавшей из любви к Эрнесто, а его пылкие чувства изрядно охлаждались досадой и ревностью.
Солнце умирало во всем великолепии красок, свежий ветерок чуть шевелил кусты, вечер благоухал ароматом акаций и магнолий. Молодожены сидели в плетенных из камыша креслах на лужайке, у живой изгороди из вьющихся растений, служившей декорацией сцены. Поблизости журчал ручей. Шагах в десяти ворковали голубок и горлица.
Обстановка, как видите, располагала к разговору о любви, надеждах, мечтах — словом, обо всем, что не имеет никакого отношения к прозе жизни.
О чем же говорили эти двое? Описание обстановки помешало нам уловить первые фразы, и мы начнем с вопроса, который задал Валентин.
— Скажи, ты счастлива? — спросил он.
— Да, — ответила молодая женщина.
— Но, боже мой, каким замогильным тоном ты отвечаешь мне!
Губы Клариньи дрогнули в грустной улыбке.
Некоторое время оба молчали, Валентин разглядывал носки ботинок, Кларинья изучала оборки своего платья.
— Послушай, мне очень хочется… — говорит Валентин.
— Чего?
— Сделать тебя счастливой.
— О!
— Только за этим я и взял тебя из отчего дома.
