Только на улице я вздохнул полной грудью. Я был свободен. Кончилась наконец эта пытка, которую и представить-то трудно. Я ускорил шаг и через полчаса был дома.
Но уснуть так и не смог. Мне все мерещился мой капитан с глазами Аугусты в ладонях, и образ юной его спутницы плавал в тумане моего воображения, как образ из сказаний Оссиана.
Кто были они, этот мужчина и эта девушка? И правда ли, что она — лишь продукт химических опытов старика? Оба они уверили меня в этом и в какой-то мере мне это доказали. Можно было предположить, что передо мною двое безумных, но эпизод с глазами опровергал подобную мысль. Да и сам я — находился ли еще в мире живых или уже ступил на порог призрачного и неведомого?
Только мой здравый ум спас меня от сумасшествия; другой, более слабый, не выдержал бы подобных испытаний. И лучше, если б не выдержал. Ибо основная причина, делающая мое положение таким невыносимым, заключалась именно в неколебимой трезвости моего рассудка. И весь искус, какому я подвергался, происходил как раз из противоборства моего разума и моих чувств: мои глаза видели, мой разум отрицал. Как согласовать эту очевидность с этим неверием?
Я не спал всю ночь. Наутро я приветствовал солнце, как долгожданного друга. Понял, что я у себя в комнате; слуга принес мне завтрак, полностью состоящий из вещей сугубо не потусторонних; я подошел к окну и уткнулся взглядом в здание палаты депутатов. Большего не требовалось: я был все еще на земле, и на земле был все еще этот проклятый капитан со своей дочкой.
Я предался размышлениям.
А кто знает, вдруг еще можно привести все в стройный порядок? Я припомнил разнообразные искания химии и алхимии. Всплыл в моей памяти фантастический рассказ Гофмана, в котором один алхимик оспаривал право на постижение секрета создавать искусственно человеческие существа. Так разве романтический вымысел прошлого не может стать реальностью настоящего? А если за капитаном стоит правда, то разве не послужит к моей славе, если я раскрою ее миру?
В каждом человеке живет червь тщеславия. Сознаюсь: предвидя триумф капитана, я не прочь был уцепиться за фалды его бессмертия. Трудно было поверить в его искусство. Ну а в Галилея разве так и поверили? А сколькие сомневались в Колумбе? Неверие сегодня — это превознесенье завтра. Истина непознанная не перестает быть истиной. Она — истина сама по себе, а не с общественного согласия. Мне пришла в голову мысль о тех звездах, какие астрономия открывает в наши дни, тогда как они перестали существовать уже много веков назад.
Резоны, резоны — один нелепее другого, а пуще всего хотел я урезонить самого себя. И под их влиянием, а скорей всего под магическим воздействием знакомых мне глаз, только я, едва стемнело, явился-таки в дом капитана, что на улице Гуарда-Велья.
Хозяин ждал меня.
— Я специально не выходил сегодня, — сказал он мне, — я хочу показать вам картину химических взаимодействий. Целый день работал, чтоб подготовить необходимые вещества.
Аугуста приняла меня с пленительной простотой. Я поцеловал ей руку, как поступали в старину, — обычай, замененный впоследствии рукопожатием, более, кстати, приличествующим нашему строгому веку.
— Я скучала без вас, — сказала она мне.
— Правда?
— Держу пари, что вы обо мне и не вспоминали.
— Вспоминал.
— Не верю.
— Почему?
— Потому что я — не дитя случая. Все остальные женщины — дети случая, одна лишь я могу похвалиться, что я — законная дочь, ибо я дочь науки и воли человека.
Речи Аугусты казались мне столь же странны, как и ее красота. Безусловно, это отец привил ей подобные мысли. Теория, какую она только что здесь развивала, была не менее фантастична, чем самое ее рождение. Признаюсь, атмосфера этого дома уже и меня привела в то странное состояние, в каком пребывали оба его обитателя. Потому-то я и ответил несколько мгновений спустя:
— Как бы я ни восхищался познаниями капитана, хочу напомнить, что он все же лишь использовал элементы, имеющиеся в природе, чтоб создать нечто, до сей поры недосягаемое для действия химических реактивов и приборов лабораторий.
— В какой-то степени вы правы, — сказал капитан, — но разве от этого я менее достоин восхищения?
— Напротив; и ни один смертный пока что не может похвалиться, что уподобился вам.
Аугуста благодарно улыбнулась мне. Мысль моя задержалась на мгновенье на этой улыбке, и капитан прочел, видно, что-то на моем лице, потому что, тоже улыбнувшись, сказал:
— Творение получилось совершенное, как видите, после многих проб. Последняя проба была вполне удачной, но чего-то все же не хватало для полноты картины. А я хотел, чтоб творение получилось столь же совершенным, как если б его создал
— Чего же не хватало? — спросил я.
— Вы разве не замечаете, — продолжал капитан, — как Аугуста радостно улыбается, когда невзначай похвалят ее красоту?
— Заметил.
