И ринулся прочь: я боялся ее, я боялся самого себя.
На следующий день, рано утром, мне подали записку от капитана Мендонсы.
«Важная новость! Дело идет о нашем счастье — вашем, моем и Аугусты. Приходите вечером обязательно».
Я выполнил его просьбу.
Меня приняла Аугуста и, взяв за обе руки, горячо сжала их в своих. Мы были одни; я осмелился поцеловать ее в щеку. Она густо покраснела, но немедля ответила на мой поцелуй.
— Я получил сегодня какую-то таинственную записку от вашего отца…
— Я знаю, — сказала она, — дело идет и правда о нашем счастье.
Разговор наш происходил на лестничной площадке.
— Входите! Входите! — крикнул из-за двери капитан.
Мы вошли.
Капитан был в большой комнате: он курил и расхаживал взад-вперед, заложив руки за спину, точь-в-точь как в день нашей первой встречи. Он обнял меня и пригласил садиться.
— Дорогой доктор Амарал, — сказал он мне после того, как мы с ним сели, тогда как Аугуста осталась стоять, прислонясь к стулу отца, — редко случается, что фортуна снисходит до того, чтоб осчастливить сразу троих. Счастье — это самая редкая вещь на свете.
— Более редкая, чем жемчуг, — назидательно заметил я.
— Гораздо более редкая, да и более ценная. Известно, что Цезарь купил за шесть миллионов сестерциев одну жемчужину, чтоб подарить матери Брута, Сервилии. Чего б не дал он за ту, другую жемчужину, какую получил даром и какая помогла ему завоевать мир?
— Что ж это за жемчужина?
— Гений. Счастье — это гений.
Я был несколько раздосадован словами капитана. Я думал, что счастье, о котором идет речь, это для меня и для Аугусты — наша женитьба. И когда капитан заговорил про гений, я посмотрел на девушку такими грустными глазами, что она тотчас же поспешила мне на помощь:
— Но, отец, вы лучше начните сначала.
— Ты права; прости, если ученый пересилил во мне отца. Так вот, дорогой друг — даю вам отныне это звание, — речь идет о женитьбе.
— A-а!..
— Моя дочь призналась мне сегодня утром, что безумно любит вас и вы отвечаете ей взаимностью. Отсюда до женитьбы — один шаг.
— Вы правы: я безумно люблю вашу дочь и готов жениться на ней, если будет на то ваше согласие.
— Соглашаюсь, приветствую и благодарю.
Надо ли говорить, что ответ капитана, хоть и предвиденный, наполнил восторгом мое страждущее сердце? Я вскочил с места и весело пожал руку капитану.
— Понимаю, понимаю! — сказал старик. — И со мной бывало такое. Любовь — это почти все в жизни. Жизнь предстает нам в двух главных обличьях — любовь и наука. Кто понял это, тот достоин называться человеком. Власть и слава не мешают черепу Александра Македонского походить как две капли воды на череп любого фигляра. Никакие сокровища на земле не стоят простого цветка, растущего на берегу реки. Любовь — это сердце, наука — это мозг; а власть — это лишь холодный меч…
Я прервал эти надоедные разглагольствования о цене человеческого величия, сказав Аугусте, что жажду составить ее счастье и вместе с нею обеспечить спокойную и счастливую старость ее отцу.
— Об этом, зять, вы не беспокойтесь. Я обязательно буду счастлив, хотите ли вы того или нет. Человек моего склада не может быть несчастлив. Я держу свое счастье в руках, я не ставлю его в зависимость от пустых предрассудков общества.
Мы обменялись еще несколькими замечаниями на эту тему, пока наконец не взяла слова Аугуста:
— Но, отец, вы ж еще не сказали ему про наши условия.
— Имей терпенье, малышка, впереди у нас целый вечер.
— А о чем идет речь? — спросил я.
Мендонса отвечал:
— Речь идет об одном условии, о котором мне только что напомнила дочь; вы согласитесь, я уверен.
— Разумеется!
— Моя дочь, — продолжал капитан, — хочет, чтоб союз ваш был достоин ее и меня.
— А разве я не?..
— Вы во всем подходите, не хватает вам лишь одной мелочи…
— Богатств?
— Да что вы, каких богатств! Их у меня в избытке… То, чего вам не хватает, дорогой, есть именно то, чего у меня в избытке.
Я понимающе кивнул в ответ на эти слова, но только из вежливости, потому что в действительности не понял ничего.
Капитан рассеял мри сомнения.
— Вам не хватает гения, — сказал он.
— А-а!
— Моя дочь справедливо полагает, что потомок гения может сочетаться браком только с другим гением. Не могу же я отдать мое творение в грубые руки какого-нибудь готтентота! Очень может быть, что на общем фоне среди других людей вы действительно выделяетесь как талантливый человек (в моих-то глазах вы самое что ни на есть примитивное животное) по той же причине, по какой четыре канделябра хорошо освещают комнату и не в состоянии осветить небесный свод.
— Но…
— Если вам не по душе сравнение, приведу другое, обыденней: самая яркая звезда в небе бледна в сравнении с солнцем. Вы, сеньор, возможно, и яркая звезда, но я — солнце, и рядом со мною звезда стоит не больше, чем светляк или простая спичка.
Капитан произносил все эти слова с сатанинским видом, и взгляд его был более смутен, чем когда-либо. Я заподозрил, что мой приятель хоть и мудрец, но подвержен припадкам безумия. Как мне вырваться из его когтей? И хватит ли у меня мужества вырваться и покинуть Аугусту, с которой связывала меня роковая страсть?
