— Так вот, предпоследняя Аугуста, вышедшая из моей лаборатории, не имела этого свойства; я забыл привить ей честолюбие. Творенье могло остаться как было, и я сознаю, что в глазах многих оно было б совершеннее, чем то, что вы видите. Но у меня был другой замысел: я хотел создать нечто, равное творению
Не думаю, чтоб мое лицо выдало меня, но мысленно я сделал брезгливую гримасу. Я готов был верить в химическое происхождение Аугусты, но подробности ее «образования» меня как-то не удовлетворяли.
А капитан тем временем продолжал, глядя то на меня, то на дочь, в восхищении слушавшую его рассказ:
— Известно ли вам, что химия была названа древними, среди прочих имен, еще и наукой Гермеса. Считаю излишним напоминать вам, что Гермес — это греческое имя Меркурия, а «Меркурий» — это название химического элемента. Чтобы, трудясь над образованием человеческого существа, ввести в него сознание, надо влить в реторту унцию жидкого Меркурия. Чтоб создать честолюбие, надо удвоить эту дозу, ибо честолюбие, по моему мнению, есть не что иное, как расширение сознания; сжатие сознания я называю скромностью.
— Получается так, — возразил я, — что честолюбивый человек — это тот, в чьем организме заключена большая доза меркурия.
— Без всякого сомнения. Иначе и быть не может. Человек составлен из молекул и химических веществ, и кто сумеет соединить их воедино, достигнет всего.
— Всего?
— Вы правы: не всего, нет. Ибо великий секрет состоит в одном моем открытии и составляет, так сказать, основу жизни. И секрет этот умрет со мною вместе.
— Почему вы его лучше не раскроете, чтоб способствовать прогрессу человечества?
Капитан презрительно пожал плечами — это был единственный ответ, какого я добился.
Аугуста поднялась и, сев за фортепьяно, начала играть какую-то пьесу, похоже, сонату какого-нибудь немецкого композитора. Я попросил у капитана разрешения выкурить сигару, в то время как только что вошедшему слуге отдавались распоряжения насчет чая.
После чаепития капитан сказал мне:
— Доктор Амарал, я подготовил на сегодня один опыт специально в вашу честь. Вы ведь знаете, что алмаз — это всего лишь кристаллизованный каменный уголь. Когда-то один ученый химик пытался превратить каменный уголь в алмаз, и я читал в одной статье, что ему удалось получить лишь алмазную пыль, не более того. Я достиг высшего: сейчас я покажу вам кусочек каменного угля и на ваших глазах превращу его в алмаз.
Аугуста пришла в восторг и захлопала в ладоши. Удивленный, я спросил у нее с улыбкой, в чем причина столь внезапного веселья.
— Мне так нравится смотреть на химические опыты! — отвечала она.
— Да, это, должно быть, интересно, — согласился я.
— И как еще! Я даже хотела просить отца, чтобы он сделал одну вещь для меня лично.
— А что именно?
— Я потом вам скажу.
Минут через пять мы все уже были в лаборатории капитана Мендонсы, какая представляла собою маленькую и темную комнату, полную соответственных приборов. Мы с Аугустой сели, в то время как ее отец подготовлял все для обещанного превращения.
Признаюсь, что, несмотря на мое любопытство, естественное для человека науки, внимание мое разрывалось между отцовой химией и дочериной грацией. Аугуста преображалась поистине фантастически: войдя в лабораторию, она вздохнула глубоко и с удовлетворением, как человек, вдыхающий душистый воздух полей. Чувствовалось, что она дышит родным воздухом. Я дотронулся до ее руки, и она, с непосредственностью, свойственной наивной чистоте, потянула мою руку к себе, взяла в свои и сжала в подоле платья. В это мгновенье капитан прошел мимо места, где мы сидели, взглянул на нас и чуть заметно улыбнулся.
— Видите, — шепнула она мне на ухо, — отец одобряет.
— А-а! — произнес я то ли весело, то ли испуганно при виде подобной откровенности со стороны молоденькой девушки.
Тем временем капитан усердно трудился над превращением угля в алмаз. Чтоб не задеть самолюбия изобретателя, я делал время от времени какое-нибудь замечание, на которое он каждый раз с готовностью отвечал. Однако же внимание мое было целиком поглощено Аугустой. Невозможно было скрыть это ни от кого: я уже любил ее. И, к вящей своей удаче, был любим ею. Женитьба была бы естественной развязкой этой взаимной привязанности. Но мог ли я жениться на ней, оставаясь добрым христианином? Эта мысль несколько смущала мой дух. Скрупулезность совести!
