Я пошел к Виржилии и быстро забыл Кинкаса Борбу. Виржилия служила моей душе подушкой — мягкой, надушенной пуховой подушкой в кисейной наволочке, обшитой брюссельскими кружевами, на которой можно было отдохнуть от всех неприятностей, от всех докучных или даже болезненных ощущений. В этом и состоял смысл существования Виржилии. Мне понадобилось всего каких-нибудь пять минут, чтобы забыть Кинкаса Борбу; пять минут взаимного созерцания, пожатие руки — и поцелуй. И образ Кинкаса Борбы исчез бесследно… О жалкий осколок прошлого, лишай на сверкающем теле жизни, что мне за дело до твоей участи, до того, что все гадливо от тебя отворачиваются? У меня есть божественная подушка, и я могу склонить на нее голову и забыться.
Забыться! Но, увы, ненадолго. По прошествии трех недель я, придя к Виржилии, — это было в четыре часа дня, — застал ее в расстройстве и унынии. Она не хотела сказать мне, что с нею, но я настаивал.
— Боюсь, Дамиан что-то заподозрил. Он ведет себя так странно… Не знаю… Со мной он мил, как всегда, но выражение глаз его меня пугает. Я стала дурно спать и сегодня ночью проснулась от страха: мне снилось, будто Дамиан хочет меня убить. Верно, все это мнительность, но я чувствую, он меня подозревает…
Я, как мог, старался ее успокоить; я предположил, что странности Дамиана объясняются всего лишь очередными политическими неурядицами. Виржилия согласилась со мной, но нервное возбуждение ее не покидало. Мы сидели в гостиной, выходившей окнами в сад, где мы с Виржилией впервые поцеловались. Ветер, залетавший в открытое окно, надувал шторы, я смотрел, как они колыхались, и не видел их: к моим глазам был приставлен бинокль воображения, и я различал вдали наш дом, нашу жизнь, наш мир, в котором Лобо Невесу не было места ни в качестве мужа, ни в качестве блюстителя морали, ни в любом другом качестве, каковое препятствовало бы свободному проявлению наших чувств. Эта мысль опьяняла меня; в самом деле, если исключить общество, мораль и мужа, мы с Виржилией очутились бы в раю.
— Виржилия, — сказал я ей, — я хочу тебе кое-что предложить.
— Что именно?
— Ты меня любишь?
— О! — порывисто вздохнула она, обвивая руками мою шею.
Виржилия любила меня страстно; восклицание ее дышало искренностью. Ее руки обнимали меня, она молчала и, часто дыша, смотрела на меня своими большими красивыми глазами, полными какого-то странного влажного света; я тонул в ее взгляде, я ощущал ее рот, свежий, как утро, и ненасытный, как смерть. После замужества красота Виржилии приобрела какой-то особый оттенок величия, которого я не замечал прежде. Ее фигура казалась высеченной из мрамора, которому рука мастера придала совершенную чистоту линий, но, величественно-прекрасная, словно статуя, она в то же время отнюдь не была ни бесстрастной, ни холодной. Напротив, все в ней обличало натуру пылкую, и я готов засвидетельствовать, что в действительности она была живым воплощением любви. Особенно тогда, в ту минуту, когда в ее взгляде выражалось все, что только способен выразить человеческий глаз. Однако время не терпело; я высвободился из ее объятий, сжал ей запястья и, глядя на нее в упор, спросил, достанет ли в ней мужества…
— Для чего?
— Для того, чтобы бежать со мной. Мы уедем туда, где нам будет хорошо и спокойно, у нас будет дом, большой или маленький, как ты захочешь, в деревне или в городе, в Европе или где тебе понравится; там нам никто не станет досаждать, ты не будешь никого бояться, и мы будем жить друг для друга… Ты согласна? Бежим… Рано или поздно все раскроется, и тогда ты погибла, слышишь — погибла; ты умрешь, и он тоже умрет, потому что, клянусь тебе, я его убью.
Я замолчал. Виржилия была бледна как смерть, она высвободила свои руки из моих и присела на канапе. Несколько минут она сидела, не говоря ни слова, то ли мучимая необходимостью выбора, то ли напуганная грозящими ей разоблачением и гибелью. Я подошел к ней, стал ее уговаривать, расписывая все прелести нашей будущей жизни вдвоем, без ревности, страха и горестей. Виржилия молча меня слушала, потом сказала:
— От него не скроешься. Он поедет за нами и все равно убьет меня.
Я стал доказывать ей, что все это вздор. Мир достаточно велик, а я достаточно богат для того, чтобы мы могли уехать далеко отсюда, туда, где воздух чист и много солнца; туда, куда он не доберется, к тому же только одержимые страстью способны на такие безумства, а он не столь уж сильно ее любит, чтобы разыскивать по всему свету. Лицо Виржилии выразило удивление и даже негодование; она пробормотала, что муж любит ее без памяти.
— Может быть, — сухо произнес я, — может быть.
