Я отошел к окну и принялся барабанить пальцами по подоконнику. Виржилия окликнула меня, но я даже не повернул головы: я не в силах был справиться со вспыхнувшей во мне ревностью и, кажется, задушил бы ее мужа, попадись он только мне под руку… И вот именно в эту минуту в саду показался Лобо Невес. О, не трепещи, побледневшая читательница, успокойся: я не намерен запачкать эту страницу даже каплей крови. Увидев Лобо Невеса из окна, я приветствовал его дружеским жестом и какой-то любезной фразой; Виржилия поспешно покинула гостиную; ее муж появился там три минуты спустя.
— Вы здесь давно?
— Нет.
Мрачный, встревоженный, он по привычке рассеянно переводил взгляд с одного предмета на другой и оживился только при виде вбежавшего в гостиную сына, своего любимца, будущего бакалавра из VI главы; он взял его на руки, подбросил в воздух, потом крепко расцеловал. Я ненавидел мальчишку и отошел подальше от них обоих. Виржилия вернулась в гостиную.
— Уф! — вздохнул Лобо Невес, тяжело опускаясь на софу.
— Устали? — спросил я.
— Ужасно, и все пустая трата времени: сначала заседание в палате, потом встреча на улице. А теперь еще предстоит… — подчеркнуто произнес он, взглянув на жену.
— Что предстоит? — осведомилась Виржилия.
— Угадай!
Виржилия села подле мужа, взяла его за руку, поправила ему галстук и снова спросила, что он имеет в виду.
— Что же еще, кроме ложи?
— На Кандьяни?
— На Кандьяни.
Виржилия захлопала в ладоши, вскочила, расцеловала сына, и все это с жестами ребяческого восторга, которые никак не вязались с ее внешностью матроны; затем она захотела узнать, какая ложа, боковая или в центре, шепотом посоветовалась с мужем, какой туалет надеть ей для этого случая, поинтересовалась, что за оперу дают сегодня вечером, и еще спрашивала и говорила, уж и не помню о чем.
— Вы обедаете с нами, доктор, — сказал Лобо Невес.
— Он для этого и пришел, — шутливо подтвердила Виржилия. — Он говорит, что у нас лучшее вино во всем Рио-де-Жанейро.
— Что же он так мало пьет?
За обедом я опроверг это мнение; я пил гораздо больше, чем обычно, но все же не до потери рассудка. Однако я был уже сильно возбужден, и, чтобы потерять его, мне оставалось совсем немного. Впервые я был так зол на Виржилию. В течение всего обеда я ни разу не взглянул на нее; я говорил о политике, о печати, о министерстве, думаю, что я заговорил бы даже о теологии, если бы хоть сколько-нибудь в ней разбирался. Лобо Невес вторил мне мягко, с достоинством и даже с какой-то подчеркнутой доброжелательностью; но его тон еще больше раздражал меня, и обеденная церемония становилась для меня все более горькой и невыносимой. Я откланялся, едва мы встали из-за стола.
— Надеюсь, мы вечером увидимся? — спросил меня Лобо Невес.
— Возможно.
И я вышел.
Я долго бродил по городу и вернулся домой в девять часов. Спать я не мог и тщетно старался занять себя чтением и писанием писем. Около одиннадцати я начал раскаиваться, зачем не пошел в театр, и даже готов был уже одеться и пойти, но, взглянув на часы, понял, что попаду в театр к шапочному разбору; к тому же мое появление там было бы продиктовано слабостью: «А вдруг я уже наскучил Виржилии?» — подумал я. Эта мысль разом охладила мои чувства к ней и привела меня в такое ожесточение, что я готов был тут же бросить Виржилию и даже убить ее Я видел, как она сидит, облокотившись на барьер ложи своими великолепными обнаженными руками — руками, которые принадлежали мне, мне одному, — и все взгляды устремлены на нее, на ее роскошное платье, обнажающее молочно-белую шею и грудь, на гладко уложенные, согласно моде того времени, волосы, на брильянты, сияние которых уступает блеску ее глаз… Такой я видел ее в своем воображении, и мне было нестерпимо сознавать, что там, в театре, на нее смотрят другие. Потом я мысленно раздел ее, снял с нее драгоценности и шелка, жадными и нетерпеливыми пальцами растрепал ей волосы и не знаю, сделалась ли она прекраснее и правдивей, но она вновь стала моей, только моей, единственно моей возлюбленной.
На следующий день я не выдержал; уже рано утром я был у Виржилии; она встретила меня с красными от слез глазами.
— Что с тобой? — спросил я.
— Ты меня не любишь, — последовал ответ, — и никогда у тебя не было ко мне ни малейшего чувства. Вчера ты обращался со мной так, словно ненавидишь меня. И если бы, по крайней мере, я знала, в чем моя вина. Но я не знаю. Почему ты не скажешь мне, что произошло?
— А разве что-нибудь произошло? По-моему, ничего.
— Ничего? Ты обращался со мной хуже, чем с собакой…
При этих словах я схватил ее руки и стал покрывать их поцелуями; две крупные слезы выкатились из ее глаз.
— Ну перестань, перестань! — повторял я.
