— Вы не первый, кто предлагает что-нибудь для меня сделать, — проговорил он. — И, наверное, не последний, кто ничего для меня не сделает. Да и к чему? Я не прошу ничего, кроме денег; денег, потому что человек должен есть, а в харчевнях не верят на слово. И в лавках тоже. Жалкого ангу[54] на два гроша и то не дают в долг проклятые лавочницы… Кромешный ад, мой… я чуть было не сказал, мой друг… Ад! Дьявол! Тысяча дьяволов! Сегодня я еще ничего не ел…
— Ничего?
— Ничего; я очень рано вышел из дому. Вы знаете, где я живу? На третьей ступени лестницы у церкви Сан-Франсиско, по левую руку. Стучать не надо… И свежий воздух, сколько угодно отменного свежего воздуха. Так вот, сегодня я вышел рано и не успел позавтракать…
Я вынул бумажник, выбрал ассигнацию в пять мильрейсов — самую замусоленную — и протянул ее Кинкасу Борбе. Кинкас схватил бумажку, глаза его алчно вспыхнули. Он поднял ассигнацию над головой и восторженно потряс ею.
— In hoc signo vinces![55] — провозгласил он.
Затем он с невыразимой нежностью поцеловал бумажку; его ликование не знало границ. Я наблюдал его со смешанным чувством отвращения и жалости. Проницательный Кинкас Борба понял меня и стал вдруг серьезным, преувеличенно, нелепо серьезным. Он попросил прощения за свою слишком бурную радость; это была, по его словам, радость бедняка, долгие годы в глаза не видавшего ассигнации в пять мильрейсов.
— Заходите, так увидите еще, и не одну, — сказал я.
— Правда? — воскликнул он и прыжком приблизился ко мне.
— Надо работать, — произнес я наставительно.
Кинкас Борба презрительно сощурился; некоторое время он молчал; потом решительно заявил, что работать он не будет. Тошно было смотреть на это жалкое шутовство, и я собрался идти.
— Постойте, я еще не изложил вам мою философию нищеты, — сказал он, кривляясь и преграждая мне путь.
«Он, верно, сумасшедший», — подумал я, отступая. Кинкас Борба схватил меня за руку и впился взглядом в мой брильянтовый перстень. Его пальцы дрожали от алчной зависти.
— Превосходный камень! — сказал он.
Он обошел меня со всех сторон, тщательно разглядывая.
— Вы ни в чем себе не отказываете. Тонкое белье, драгоценности… Франт! Сравните-ка ваши башмаки с моими. Да, вы ни в чем себе не отказываете. Ну, а как насчет женщин? Вы женаты?
— Нет…
— Я тоже.
— Мой адрес…
— Мне не нужен ваш адрес, — прервал меня Кинкас Борба. — Если нам еще когда-нибудь доведется встретиться, вы дадите мне еще одну бумажку в пять мильрейсов. Но увольте — к вам домой я за ней не пойду. Своеобразная гордость… Прощайте; я вам надоел.
— Прощайте!
— Я очень вам благодарен. Разрешите выразить мою признательность.
Он бросился ко мне и с силой сжал меня в объятиях; я не успел отскочить в сторону.
Наконец-то мы расстались, и я скорым шагом пошел прочь; рубашка на мне была измята объятием Кинкаса Борбы. Я был расстроен и зол. Не участие, но другое чувство заговорило во мне. Он мог бы переносить свою нищету с достоинством. Я снова и снова сравнивал теперешнего мужчину с прежним мальчиком, и горько мне было думать о пропасти, отделявшей пору надежд от поры свершений.
«Довольно! Кажется, время обедать», — сказал я себе.
Я сунул руку в жилетный карман — часов как не бывало. Последнее разочарование! Кинкас Борба украл их, обнимая меня.
Обедал я невесело. И не пропажа часов была тому виною, а не покидавший меня образ похитителя, и детские воспоминания, и сравнения, и выводы… За супом во мне начал распускаться болезненный желтый цветок из XXV главы; я быстро покончил с обедом и побежал к Виржилии. Виржилия была моим настоящим, и я спешил найти в ней утешение от неприятных мыслей, вызванных встречей с прошлым. После беседы с Кинкасом Борбой я думал о прошлом, и оно представлялось мне омерзительным.
Я вышел из дому, но было рано; у Виржилии, должно быть, еще обедали.
Меня преследовал образ Кинкаса Борбы; я решил пойти на бульвар, чтобы разыскать его. Я остро ощущал необходимость спасти, возродить моего школьного друга. На бульваре его не оказалось. Расспросив сторожа, я получил ответ, что «этот бродяга» действительно иногда тут бывает.
— В котором часу?
— Когда как.
Мне очень хотелось встретить его, и я дал себе обещание прийти сюда еще раз. Сердце мое исполнено было желанием вытащить Кинкаса Борбу из грязи, убедить его трудиться, помочь ему снова почувствовать себя человеком. Понемногу ко мне вернулось хорошее расположение духа; я успокоился, повеселел, залюбовался собой… Тут как раз стемнело, и я пошел к Виржилии.
