Шарик катался у него во рту от щеки к щеке. Жулиньо стал всматриваться в свое отражение — не оттопыривается ли щека? Нет, ничего не заметно. Он попробовал произнести несколько слов: все в порядке, шарик не мешал говорить. Он поправил пиджак, сел, снова встал. Задумался. С улицы донесся шум мотора. Хлопнула дверь. Офицер из следственного отдела шел через двор, остановился поболтать с полицейскими, чему-то засмеялся, вошел в здание тюрьмы. Лента с кошелечками впилась в поясницу Жулио.
— Сеньор Антонио Жулио? Вы готовы?
Не успел. Надзиратель уже распахивал дверь камеры. Жулиньо застегнул пиджак на все пуговицы, улыбнулся скромно:
— Готов.
У городка Макуту была своя судьба, непохожая на другие. Обычно бывает так: живут люди, а потом приходит к ним торгаш со сладкими речами и грязными делами. А Антонио Жулиньо приехал, увидел будущее — и остался. Городок рос вокруг него; он заставил городок расти вокруг себя, он сам рос вместе с ним, рос в туманные хмурые дни и ясные лунные ночи. И городок Макуту добился своего — исчез сеньор Антонио Жулио дос Сантос, вместо него появился Жулиньо, Канини.
Мать Санты умерла в родах, и об этом хорошо знала матушка Нгонго, в былые времена — торговка, а ныне теща Жулиньо.
Все было так, как она рассказывала. Сеньора Лемба, мать Санты, всю жизнь хотела ребенка — и ничего не получалось: мужья бросали ее как раз из-за бесплодия. Тогда она решилась на крайнюю меру: пешком обошла все чудотворные места от Малы до Нзалы; посетила одного знахаря, слава о котором гремела по всей стране; тайно показалась другому целителю, по прозвищу Барон; дала обет пресвятой деве, покровительнице и утешительнице несчастных. И чудо свершилось — она забеременела и через положенный срок родила девочку. Девочка появилась на свет, заплакала, но сеньора Лемба первого ее крика уже не слышала. Умерла. И если злоязычные сплетники утверждали, что сотворил это чудо падре Жоан, то не стоит принимать эти россказни на веру: мало ли что болтают бездельники по кабакам и тавернам за оплетенными бутылями браги и вина, совести у них нет, вот и все. Только после смерти сеньора Матеуса, приключившейся в Сан-Томе, стихли разговоры: девочка и цветом кожи, и чертами лица походила на отца, и росла она здоровой и крепкой, благодаря попечению своей мачехи — жены, а теперь вдовы первого мужа доны Лембы. Ребенка окрестили честь по чести и нарекли, как водится, Сантой[9]. Полное ее имя было Санта Матеус Жоан.
И вот теперь, по прошествии многих лет, крепко поругавшись с мачехой, стоит Санта под шумными ветвями мулембейры. Ветер шевелит листву, рябит гладь озерца, солнечный диск сегодня маленький, тусклый, словно пеплом присыпан, только-только занимается день. Городок просыпается, оживает, шумит. Скоро люди пойдут на работу и увидят ее, Санту, и начнут расспрашивать, и допытываться, и сочувствовать. И Санта в тоске крепко прижимает к груди торбочку с самодельными детскими вещами — приданое нерожденному еще ребенку. Как все плохо, а будет еще хуже, и виновата во всем она сама. Зачем сказала? Почему подумала, что, если выложить все начистоту доне Шиминье, та простит, поймет и не бросит ее в беде? Ох, нет, люди не любят правду, у людей нет сердца, людям не дано понять, что невмоготу ей было жить как жила, что хотелось еще чего-то, мужа хотелось, который не шлялся бы по кабакам. В чем же она виновата? Жизнь унылая и одинокая, а ведь ей уж за тридцать; не хотела Санта ссориться с мачехой и доводить дело до скандала. А дона Шиминья ничегошеньки не поняла:
— Если ты правду говоришь, он не примет тебя теперь. Отвертится! А лучше всего, — продолжала мачеха, — пойти к знахарю, вытравить плод, или уж попросить приворожить Канини: он сейчас в тюрьме сидит, пусть заплатит за избавление от ребеночка.
Но Санта только невесело рассмеялась — она и подумать не могла о том, чтобы последовать этому совету, извести нерожденное дитя.
— Не будет этого: рожу.
Тут дона Шиминья рассвирепела, стала браниться, побила падчерицу.
— Тебя же погонят со службы! Беременную никто держать не станет! Бесстыдница! Потаскушка!
Грубые слова отравили утренний чистый воздух. Санта испугалась: ведь и Канини не хотел ребенка, ведь и он говорил, что надо поберечься… Правда, он боялся, что Вина узнает. Пойдет про него дурная слава, люди будут обходить его лавку, торговля захиреет. Для него это самое главное. Санта припомнила все, улыбнулась — она-то любила Канини, и Канини тоже клялся ей в любви…
Неужели не сможет она спасти свое дитя — тропинку к счастью, к новой жизни? Вина ведь такая же, как и она… В душе появилась надежда, исчезли все опасения, словно ветер их задул. Надо пойти к Вине, Вина — мать, она ее выслушает, она ей поможет. Разве допустит она, чтоб погубили ребенка, которого зачал ее муж? Санта на ее месте никогда бы не согласилась на такое, она бы сказала:
— Это наше дитя! Расти его, рожай, мы тебе поможем, чем сможем.
