Но сейчас, в этот тихий утренний час, все было так, как представлялось Санте в мечтах: дом, сын того человека, который мог бы изменить и ее жизнь, улыбающаяся, дружелюбная Вина… Санте только было стыдно за те слова, за грязные сплетни, которые сейчас она должна была повторить. Но, поглядев в ясные глаза подруги, она решилась:
— Сядь, Вина! Жизнь у меня какая-то нескладная, как я сама. Только я не заслужила такого! Клянусь тебе! Я никому зла не делала, и чужого счастья мне не надо, я своего хочу! Ты ведь меня давно знаешь, неужели и ты, как дона Шиминья, думаешь, что я пропащая, гулящая? Скажи мне, Вина!
— Ну что ты, Санта! Дона Шиминья ведь не со зла так говорит, она тебе добра желает…
— Чего ж она тогда меня бьет смертным боем? Не дает мне найти такого, за кого бы я пошла замуж?! Ругается, что женихам отказываю. Разве это грех? Разве я виновата? Все как один пьяницы, бабники, им бы попользоваться да смыться с глаз. Не знаю, Вина, сама не знаю, что со мной происходит…
Вина слушала внимательно, но тоска, звучавшая в голосе Санты, ее удивила: раньше Санта всегда была весела, смешлива, никому не завидовала, а Вина — за мужем, как за каменной стеной, — посмеивалась, подзуживала, охотно поддерживала разговор. Сейчас она не узнавала свою подругу: глаза окружены лиловыми тенями, но казались еще синей, чем всегда, даже вроде бы ресницы появились. Возле рта залегли морщинки, горбик казался больше. Что с ней? Вся какая-то потерянная, неприкаянная, и в то же время — отчаянно веселая. Руки лихорадочно крутили-вертели мешочек, который она принесла с собой. Вина пристально взглянула Санте в глаза — из них катились слезы.
— Хватит, Сантинья, хватит! — Слабость подруги рассердила ее. — Нечего хныкать. Рассказывай, в чем дело! Облегчи душу.
«Опыт учит, да жизнь велит» — это присловье хорошо помнила Санта, и потому она не смогла промолчать. Сбивчиво, захлебываясь рыданиями, она рассказала все: и про то, что произошло на свадьбе Матеуса, и про ребенка, которого носила под сердцем, и про ссору с мачехой, и про то, что ее могут выгнать со службы, и про то, что дома ей житья не стало…
Вина слушала молча и не верила: похоже, что Санта все это придумала. Бедная девочка, до сих пор не оставила надежды найти хорошего мужа…
— Клянусь тебе, Вина, что не вру. Тот, от кого я жду ребенка, сейчас сидит в тюрьме, выйдет не скоро, а может, и никогда не выйдет… А меня прогонят со службы.
— Перестань! Все образуется! Я тебе помогу, не сомневайся. Ты ведь моя подруга, мы с тобой знакомы чуть не с пеленок. Только надо немножко подождать: Жулиньо может рассердиться, если я с ним не посоветуюсь. Он сейчас в отъезде. — А про себя добавила: «Надо все маме рассказать — как она еще посмотрит на это дело, они с доной Шиминьей подруги — не разлей вода. Она может и жилье подыскать, всех в городе знает…»
— Но я хочу оставить ребенка!
— Об этом еще успеем подумать. Сначала нужно найти куда голову приклонить. — То, чего она не договаривала, словно иголкой впивалось в сердце Санты.
Она поднялась, вытерла слезы, взглянула на подругу, стараясь понять ее слова. Она-то думала: поплачут вместе, как сестры. Ничего подобного — Вина суха и деловита, говорит только о пристанище… Как ей объяснить, что для нее рождение ребенка, как это изменит ее одинокую жизнь. Ведь сама мать, а вот не понимает. Так стоит ли ей рассказывать остальное? Вина посоветует ей избавиться от ребенка — от ребенка своего мужа. Никогда Санта не пойдет на это, что бы ей ни говорили…
— Знаешь, дона Шиминья посоветовала мне вытравить плод. Можешь себе представить? Отказаться от такого счастья! Ты подумай — сама предложила, повернулся же язык! Ни за что на свете! Буду рожать!
— Дона Шиминья, по-моему, права… Она жизнь прожила, знает, если говорит.
Вина боялась, что сейчас придет старая Нгонго, начнутся расспросы, получится неловко: старуха ни за что не позволит помогать распутнице.
— И нечего так смотреть на меня! Я же не говорю: избавляйся от ребенка. Только подумай: что будет дальше? Ведь отец неизвестен? За кого же ты замуж пойдешь?
Санта кротко глядела на нее своими большими черно-синими глазами без ресниц — удивительно красили они ее растерянное лицо. Потом машинально открыла мешочек с детским приданым, взглянула на вещи, связанные и сшитые ее руками. Сердце колотилось в груди, и стук его, казалось, отдавался во всем теле. Она увидела в этот миг улыбку Вины и вдруг успокоилась, душа словно опустела, очистилась, и в ней родилось новое чувство — злое желание причинить боль подруге, смутить ее безмятежное, ленивое спокойствие. Перед ней стояла не Вина, а чудом помолодевшая мачеха, дона Шиминья. Вихрем пронеслись перед глазами все ее обидчики: сеньор Коста, похотливо разглядывающий ее бедра, Матеус, сжимающий ее маленькие, беззащитные груди, мальчишки, распевающие обидные песни. В тишине сонной комнаты странно прозвенел ее внезапный смех.
