— Ведь я не женат, Санта! Я по-доброму хочу… Я с серьезными… — И смотрел при этом на ее бедра. А Санту так и опахнуло жаром, обдало какой-то горячей волной. Она знала это чувство, и не любила его, и любила — сама не могла понять, — и стыдилась его, и плакала, что никак не может с ним сладить. А Коста, устыдившись, понурился, ушел. Санта побежала в туалетную комнату плакать. И много раз еще после того плакала, вспоминая управляющего, такого обходительного и вежливого, и то, как он сам застеснялся своих слов…
— Бедная я, несчастная, — плакала Санта по ночам.
Ей хотелось, чтобы к ней относились с уважением: ведь она никогда не отвечала на улыбки и заигрыванья незнакомых, никогда не позволяла прижиматься к себе в танце — оттого и не любила танго, обещаний не раздавала. А полюбить никого не могла — чуть только приближала она парня, как начиналось… Какое уж тут уважение!.. Санта все чаще вспоминала обещанный домик, где она будет сама себе хозяйка, сможет жить так, как ей вздумается, а не как старики велят. Но душа болела: скажешь «да» — и получишь, но тут виделся ей сеньор Коста, и понимала она, что это не то, и все существо ее, все ее девичье тело противились, и тогда само собой выговаривалось «нет». Она плакала от досады на себя, оттого, что родилась на свет.
— Что у меня в лице такое, Лина, что мне проходу не дают? Ведь я ж не потаскушка, не гулящая! Ну скажи, Лина, скажи! — И она снова плакала, и слезы застилали ее черно-синие глаза — казалось, дождь идет над морем.
— Да ничего особенного, Санта. Мужчины все такие… Сеньор Коста, что ли, пристает?
Она не отвечала на вопросы любопытной подруги, никогда ничего не рассказывала, а сама горевала и тосковала все сильней.
Однажды, по дороге домой, поднимаясь по улице Миссан, она все-таки не выдержала — надо было хоть с кем-то поделиться своим смятением — и спросила Лину, наперед зная ее ответ:
— Скажи, вот если бы тебе предложили свой домик за то… чтобы жить вместе… ты бы согласилась?
Сказала — и прикусила язык. Маленькая, всезнающая Лина расхохоталась:
— Еще бы! Если я что схвачу, так уж не выпущу! Я такая!
А теперь она, Санта, ждет ребенка от женатого человека, и человек этот даже почти что и не был любовником ей, не встречался с нею в укромных уголках, как Линины кавалеры… Но она даже не успела улыбнуться такой нелепости: за углом показался зеленый дом Канини. Словно холодный ветер ударил в грудь. Санта остановилась, прижалась к стене — ноги не держали.
Нет, она не потаскушка, а Вину знает с детства, подругами были.
Управляющий Машиньо сказал ей, что Вина в саду, но та, услышав знакомый голос, сама уже шла навстречу. Сияла ее улыбка, светилась атласная мулатская кожа.
— Санта? Это ты? Здравствуй! Входи! — заговорила она, но тут же, словно спохватившись, вспомнив, кто она такая, приняла надменный вид: не скажешь, что вместе по улицам бегали, вместе учились в школе кройки и шитья. — Садись. Садись же! Почему ты такая бледная?
Они прошли через сад, обогнув тот самый дом под железной крышей, о котором шло столько разговоров в городе, вошли в комнату. Санта, как и положено гостье, что-то говорила, сама не понимая своих слов. Она глядела по сторонам, и зависть поднималась в ее душе. Солнечный свет, лившийся через плотно задернутые ситцевые занавески, чудесно преображал обстановку: самодельная крашеная мебель казалась старинной, сделанной из ценного дерева, перешедшей от прадедов по наследству. Пылинки плясали в солнечном луче, падавшем на швейную машину «Зингер» — предмет особой гордости Вины: у нее были искусные и проворные руки. Санта вглядывалась в ее округлившееся — она недавно ведь только родила — лицо и вдруг, сама не зная почему, испытала прилив ненависти к ее ничем не стесненному телу в просторной, широкой блузе и юбке — Вина еще кормила сына. Какое-то особое, словно бы медовое сияние исходило от всей ее фигуры. Вина, казалось, сошла с картинки в книжке — мадонна с младенцем, да и только. Живые глазки ее смеялись, она быстро спрашивала:
— Ну рассказывай, Санта! Мне что-то говорили… Только я сплетен не слушаю. Тебя выгнала мачеха, да? Сегодня?
Санта вздрогнула. Вдруг мачеха уже успела что-то наговорить про Канини? Губы ее задрожали в робкой улыбке, но она притворилась, что не понимает вопроса, стала спрашивать про здоровье тетушки Нгонго: «Где она? Я хочу, чтоб она меня благословила» — и Витиньо.
— Они пошли погулять, говорят, утром это полезно. Скоро должны вернуться…
Бывшая торговка фруктами не желала, чтобы ее называли Нгонго, раз дочка вышла замуж за белого, но все равно ходила в национальном костюме, хотя Вина много раз пыталась приучить ее к юбке. Имя поменяла, а привычки — нет.
Разве Вина замужем? — говорили завистники: у кого их нет. Разве это замужество? Венчания-то не было — значит, не считается. В мэрию сходить мало! Живет она с ним, вот и все замужество.
