Моя сестра — почему я никогда не называл ее сестренкой, как Маниньо звали братишкой, а меня Старшим, Майш Вельо, а только официально, моя сестра? — прислала соболезнование, телеграмму принесли мне прямо в контору, она все еще лежит у меня в кармане, и, будь я Маниньо и обладай его смелостью, я бы написал ей ответ и на эту, присланную теперь, телеграмму, а заодно и на холодный прием, который она окажет мне десять лет спустя, когда я полысею, хотя лицо у меня останется прежним, красивое лицо, вызывающее у тебя зависть, мадам булыжник, я бы написал каллиграфическим почерком: «Моя дорогая толстая корова, я ведь знаю, что ты еще больше растолстела от пирожных и пирожков, которые сжираешь в огромном количестве со спокойной совестью учительницы и матери своих детей — твой заморыш муж исправно выполняет супружеские обязанности, правда каждую ночь, лежа с ним, ты воображаешь себя с другим. А по утрам отправляешься в лицей, на другой берег опоясывающей город реки, и мечты о несостоявшемся, невозможном счастье сопровождают тебя, ты несешь их с собой, бережно упакованные, в портфеле, вперемешку с ватой, губной помадой и прочими дамскими вещицами, с ученическими дневниками и учебниками, где разложены по полочкам и расклассифицированы все добытые человечеством знания, сонная и отупевшая от бесконечного повторения, ведь с тех пор, как ты вышла из стен Нормальной школы, ты только и делаешь, что твердишь, точно попугай, одно и то же, — ты несешь с собой эти мечты в будоражащих тебя великосветских журналах «Керида», «Корасао» и «Гранд Отель», это причитающаяся тебе доля, без нее ты не стояла бы так твердо на ногах и не смогла бы удовлетвориться занятиями в лицее, сладостями и моралью проститутки-неудачницы, ведь ты такая, белокурая корова с толстой задницей, моя сестра». Вот какое письмо надо было бы тебе отослать, но я недостоин это сделать, написать его должен был Маниньо, только у него кончились чернила, он мертв. И я достал из кармана телеграмму и разорвал ее на тысячу клочков; я послал бы такой ответ, если бы смог. Телеграмму с запахом и привкусом приторных ванильных пирожных из сбитых яиц — ты методически, пунктуально посылаешь такие телеграммы к каждому празднику, поздравляя с днем рождения маму, Маниньо и даже меня. Они всегда одинаковые, весом в сто двадцать пять граммов, бумага всегда одна и та же, (купленная в одном и том же торговом доме. А в сопровождающих их письмах, авиа и заказных, ты обязательно добавляешь, чтоб подчеркнуть свою скромность: «…известная во всем мире бумага». В сегодняшней телеграмме, хоть я ее и не читал, ты, конечно, написала, я же знаю тебя, сестра-корова, «искренне скорбим», напичкав ее всяческими соболезнованиями, горечью утраты, сожалениями и тоской, ты ловко умеешь лгать на бумаге, которую мне принес почтальон, — как бы не так, будто ты помнишь Маниньо! — я уверен, ты не дала бы почтальону за доставку и десяти тостанов на чай, это уж точно, как дважды два четыре, ведь все, что ты зарабатываешь, откладывается жиром на твоем пышном и сладострастном теле откормленной буржуазной дамы.
— Ой, мама, ты слышишь, как он надо мной издевается?! Вечно говорит обо мне гадости, толстухой дразнит!
Айюэ́, видеть ее, шестнадцатилетнюю, разъяренной — одно из самых любимых моих детских удовольствий. Она уже воображает себя дамой из высшего общества, говорит только о своих подружках из богатых семей: этой купили такую-то обновку, той — другую, и я задеваю ее больное место: она стягивает себя двумя поясами, а потом съедает одну за другой две дюжины пирожных с кремом, как тут не быть толстой! Но у меня для нее есть слово и пообиднее: «задница», — грубое слово из лексикона черных африканцев, оно ее особенно обижает, и она мне никогда не простит издевки, не простит даже через десять лет, когда я окажусь у нее в гостях в Лиссабоне, и она снова примется доказывать, что была права в своей неприязни к африканцам:
— Негры?.. Это низкие, презренные существа! Макаки бесхвостые…
