Но, выкрикнув последние слова, сестра спохватывается и умолкает, давнее прозвище она будет помнить до гробовой доски художественного литья, которую ей закажут по высшему разряду: не может же ее надгробный памятник быть серийного производства. И она угостит меня ванильными пирожными из сбитых яиц, и я стану их есть, я проголодался, мне, как часам, нужен завод. В сорок четыре года начинаешь чувствовать усталость, приходится каждый день делать одно и то же, некоторые наши ровесники способны разговаривать только на одну тему — о недомоганиях и болезнях. Я приложу все усилия, чтобы удержаться от резкостей и чинно вести себя в твоей уютной, оклеенной обоями гостиной, куда не доходит сырой воздух с берега реки, я не стану поспешно, почти не разжевывая, глотать пирожные, как глотал в детстве маниоковую кашу, ты же всегда брезговала этой «негритянской едой», говоря, что у тебя от нее колики в желудке. Ты и намека от меня не услышишь о твоей тучности, и, как полагается благовоспитанному человеку, я не произнесу вслух твое знаменитое прозвище, хотя оно и вертится у меня на языке:
— Эй, Макака!
Мне хочется возвратиться домой и снова увидеть в зеркале, каким я стану через десять лет, да, именно так: пускай с сегодняшнего дня пройдут десять лет, однако сейчас передо мной уже матушка Мари-Жозе. Мне хочется снова увидеть себя в зеркале, в моей комнате на улице Цветов, на древней улице нашей Луанды, но вдруг раздается голос Пайзиньо:
— Так мы никогда не попадем в пещеру!
И мы, первооткрыватели новых земель, склоняемся над таинственным, красноватым от глины входом в пещеру и проникаем туда, спускаясь на глубину шести, семи или даже восьми метров. С подветренной стороны вдруг возникает заросший цветущими акациями холм, и я, с трудом оторвав глаза от смуглых грудей моей почти невестки, указываю на него Маниньо:
— Ты смог бы найти отсюда дорогу к пещере Макокаложи?..
Это другая игра, в которой Рут не участвует. Но когда я смотрю на нее, она улыбается нашим воспоминаниям. Влюбленная женщина обладает способностью всюду собирать мед жизни, точно пчелиная матка; она слушает нас и улыбается, как никогда больше не будет улыбаться, только я еще этого не знаю.
— Есть лишь один способ, Кибиака. Видишь дерево мушишейро? Снимайте ремни!
Это говорю я, математик, любящий во всем точность, я знаю, что делать, и командую. Пайзиньо снимает ремень, у Кибиаки его вообще нет, я держу свой в руках. И тогда с помощью лука — он служил нам и африканским ножом, и арабским кинжалом, и дротиком индейца, и испанской шпагой, словом, всем, что мы только могли вообразить, — я сдираю с мушишейро кору. И делаю веревку. Сколько в ней метров — четыре, десять? Наверное, колючие кусты кассунейры поднимут нас на смех, над нами будут издеваться маменькины сынки из Голубого квартала, и придется их проучить камнями, дубинками, а то и просто кулаками. Нет, это потом. А сейчас мы заглядываем в глубь заколдованной пещеры, только Кибиака, который боится оборотней, делает вид, будто прислушивается к вою ветра или шагам кого-то, кто преследует нас, чтобы опередить и украсть славу и спрятанные в Макокаложи сокровища.
— Я иду первым!
Только один голос мог выкрикнуть эти слова, только у одного паренька на свете курчавые светлые волосы и глаза моего отца, его лжекрестного. Это Пайзиньо, заводила и вожак всех ребят из муссеков нашей родной Луанды. В тот день именно он вселил в нас мужество. Самодельная веревка достигала только середины пещеры, и он, уцепившись за ее конец, почти касается верхушек кассунейр и цветущих веток мупинейры. Он раскачивается на веревке и смотрит вверх: в круглом отверстии голубое небо, словно полная луна с пятнами наших серьезных, застывших в ожидании лиц, вот, вероятно, что он увидел, прежде чем упасть в пустоту, в неизвестность, на дно таинственной пещеры, и его крик ударяет нас прямо в растерянные физиономии:
— Enu mal’é![19]
Теперь все мы уже смотрим снизу, с восьмиметровой глубины, в круглое отверстие, в котором виднеется голубое небо без единого облачка, ствол мушишейро с ободранной корой и раскачивающаяся на ветру веревка. Зеленые ящерицы разбежались при нашем появлении, лишь немногих нам удалось прикончить меткими выстрелами из рогаток. Дно пещеры было из белой глины, прохладной и влажной, такой пользуются знахари и колдуны. А над входом в преисподнюю, куда мы добровольно спустились, гудел ветер. Я гляжу на Пайзиньо, его глаза обращены ко мне; я гляжу на Маниньо, он тоже смотрит на меня; а Кибиака сосет цветы мупинейры — он сластена. Мы втыкаем в землю свои луки, выкапываем кусок глины и завертываем в носовой платок Маниньо, чтобы задаваки из Голубого квартала своими глазами ее видели и убедились, что мы в самом деле нашли священную глину на дне пещеры. Мы прибавляем к этой добыче четыре мертвые зеленовато-голубые ящерицы, цветы мупинейры, ягоды кассунейры, скорлупу ореха кола. Ветер все гудит, Пайзиньо кладет мне на плечо руки и смеется, я в ответ тоже смеюсь:
— А все-таки мы побывали в пещере, черт побери!
