Передо мной четко вырисовывался силуэт старинного здания прежних времен. Оно погружено в сон, но вдруг открываются двери, и, когда мы входим туда, чтобы вдохнуть запах пота, честно пролитого в погоне за наживой всякого рода авантюристами — купцами и охотниками за людьми, торговавшими рабами, приказчиками в лавках, разносчиками товаров, ярмарочными торговцами и полководцами, что вели нескончаемые войны с местным населением, раздается смех, это смеются над нами, анархо-коммуно-сюрреалистами, это смеются над нами; случаются же такие чудеса, о господи, в начале пятидесятых годов нашего столетия нам разрешили устроить выставку здесь, в Луанде, столице Анголы, на земле, принадлежащей португальцам, а ведь в самом Лиссабоне эта школа художников еще не получила признания, в Париже-то она уже признана, но как разрешили провести выставку сюрреалистов здесь?! Это явно подрывная акция по отношению к высшим художественным достижениям Родины, над нами смеются, осторожно! У них в муссеке есть хижина, где происходят сборища… Вы полагаете, что художников? Как бы не так! Коммунистов! А вероятней всего распутников. Вы только поглядите, эта старая, разъеденная ржавчиной железная цепь, давно уже вычеркнутая из нашего сознания и из графы расходов, эти красные пятна нарисованы или это кровь, пролитая здесь нашими предками, а может, это кровь рабов? И как ты сказала, Берта, повтори, ах да, выставка называется «Цепная реакция»? О, понимаю, в этом названии заложен глубокий смысл! Теперь-то мы, прежде чуточку отсталые, сможем наконец сравняться с другими столицами. Хорошо-хорошо, Берта, только не забывай о нашем географическом положении, это лишь первый шаг, нам надо сверить наши часы с европейским временем, у нас совсем иное измерение времени, у нас действует время Верхнего города. Да ведь вы приехали потом, на все готовенькое, далась же вам эта дурацкая затея — сверять часы с европейским временем, наши часы идут так, как мы хотим, они смазаны потом и кровью, в Анголе XX века нам ваши открытия не нужны, отправляйтесь со своей выставкой в Португалию, в Террейро-до-Пасо, наша политика традиционная, традиционалистская, нечего забивать нам голову всякими иностранными словами, сюрреализмами и прочим, мы, дорогая сеньора, слава богу, сумеем с помощью политики кнута и пряника удержать за собой наш город, а эти художники оскорбляют нас, смеются над нами, как можно такое допустить — может, они коммунисты?
И я кричу, обращаясь к Маниньо:
— Детские развлечения! Рисунки детей с разгулявшимся воображением! Когда дети умрут, дом все еще будет стоять!
И Коко, Пайзиньо — подумать только, даже Пайзиньо! — «все-таки человек — существо зависимое, поступки его всегда обусловлены взаимосвязями с обществом», Дино и все прочие набросились на меня, обзывая старым брюзгой, флюгером, реакционером, мелкобуржуазным отродьем, и я отбиваюсь, как могу, кричу, кусаюсь и лаю, пытаюсь доказать свою правоту, однако в этот час здесь, во Дворце призраков, в нашей родной Луанде, я ничего не в состоянии доказать, нас может рассудить только время.
И оно действительно рассудило?
Маниньо, ты всегда во всем шел до конца, стремился докопаться до самой сути вещей! Если бы они только послушали, что ты говоришь, если бы они только знали твои взгляды, не было бы никакого салюта в твою честь и провожали бы тебя в последний путь всего четверо, если бы вообще разрешили похоронить тебя в освященной земле: я, мама, Марикота и Мими. И больше никто, клянусь кровью Христовой, козьим пометом, дальше забыл. Я слышу твой смех, вижу твои глаза, твое сильное тело, расстеленные у твоих ног ковры, мой погибший брат:
— У этой сюрреалистической выставки есть один маленький недостаток! Не хватает автоматического фотоэлектронного детонатора, чтобы взорвать тротиловую бомбу! И в ту самую минуту, когда губернатор или епископ или его представитель разрежет символическую ленточку, открывая выставку, и произнесет с умным видом: «Выставка просто великолепная», либо: «Во всем этом заложен глубокий смысл», либо: «Все произведения выполнены на высшем уровне», небо расцветит пышный фейерверк искусственных огней, и на город обрушится целая лавина камней и трупов.
Нет, Маниньо, ты не прав. Незачем устраивать фейерверк. Я знаю, чего не хватает на выставке, и как жаль, что сегодня, сейчас, в 1963 году, на четыреста восемьдесят первом году ангольсих войн, я не могу отправиться в квартал Крузейро-Сейшас, там, кажется, проживает владелец помещения, где была устроена выставка, и сказать:
— Я брат погибшего на войне в Анголе прапорщика, который умер с улыбкой на губах, хотя я думал, что он плакал, потому что погиб не в бою. Я хочу выставить скульптуру.
