Я бы это узнал: ни рыба ни мясо, ни священник ни моряк — такая поговорка была у старого Пауло, и он научил меня ей, хотя я отнюдь не стремился ее запомнить и только впустую потратил время, пытаясь отбросить эту мудрость, приставшую к моей коже изнутри, так что вырвать ее очень нелегко, а тем временем жизнь проходит, мне тридцать четыре года, и я все еще ни рыба ни мясо, ни священник ни моряк. Запрещающий знак светофора, череп со скрещенными костями на табличке — вот что такое я.
Вам нужны примеры, рифмы и синонимы, ты хочешь, мама, испить из источника пятивековой мудрости?
Взять хотя бы мою предполагаемую невестку-мулатку:
— С мулаткой любой достаток сладок!
Мулаты! Как их только не называли, каких прозвищ для них не придумывали: и деревенщина, и стручок перца, и половинка-насерединку, и без царя в голове…
Синонимы мулата: самописка, футбол и танцульки!
Восхищение полуграмотного колониста пышными завитушками каллиграфического почерка, витиеватым росчерком, словно таящим в себе высокомерное презрение, породило прозвище — самописка. Или бумагомаратель, бюрократ-недоучка — и все это от зависти, которую испытывал к образованным человек труда с мозолистыми руками.
Старый Пауло, старый Пауло, Маниньо вечно издевается надо всем, что ты говоришь, он перемазался пальмовым маслом, потому что только что с наслаждением съел жареную курицу — было это первого мая не помню уже какого года, — но мне всегда очень больно вырывать из-под кожи то, что вошло в мою плоть и кровь, и рубцы никогда не изглаживаются.
— Жители Катете не чисты на руку, даже иголку без ушка — ну зачем она им нужна? — и ту норовят стянуть.
А в груди твоего сына отверстие чуть побольше игольного ушка, через это отверстие покинула его жизнь, потеря возмещена, понимаешь? Хоть они и не чисты на руку, зато возвращают украденное, да еще с лихвой.
— Жители Кабинды все сплошь задиры, кибалы — лентяи. Для работы только байлунды и пригодны!
Снова, как всегда, всплывает невежество, точно масло на поверхности веков:
— Самые опасные из всех — жители Амбаки, они связаны круговой порукой, старших над собой иметь не желают, а чтобы разбираться в законах, скупают охапками всякие там словари да кодексы… Бюрократы, юристы доморощенные…
Вот в чем заключается мудрость: ни рыба ни мясо, ни священник ни моряк — сын колониста должен знать все, что было и чего не было.
Не разрешай меня хоронить, мама, вцепись в мое тело, ухватись за единственную скалу, что у тебя осталась, если бы ты знала, как она ненадежна, ведь это всего только музыка Самбо, превратившаяся в пыль времени, развеянную ветром по старым улицам — Цветов и Солнца, Торговой и Висельников, — и чтение документов, и уважение к женщинам вопреки укоренившимся предрассудкам. Пайзиньо выдержит пытки, не проронив ни слова, у него рот на замке, и потому, мама, я могу себе позволить быть эгоистом и взывать к тебе молча, с тоской: не разрешай меня хоронить!
Я направляюсь к смотровой площадке, хотя ее давно уже не существует, не для того, чтобы увидеть с нее пещеру Макокаложи, ее тоже давно уже нет, просто я больше не могу — лодку Маниньо перевернуло на волнах нашей жизни, и у меня морская болезнь.
Над городом нависло угрюмое серое небо, на море опустились зыбкие тени, пятна света колеблются, прыгая по воде, внезапно солнце спряталось за тучами, и первые капли, а затем и струйки дождя возвестили, точно военные патрули, приближение ливня. Этот ливень угрожал испортить все похороны, ведь Маниньо такой красивый, и участники похоронной процессии такие разряженные, они хмурятся, недоверчиво поглядывают на тучи и уже горюют от мысли, что придется отдавать в чистку костюм — это лишний расход в столько-то эскудо, да и ботинки запачкаются, а какая морока чистить ружья, да еще смазывать их маслом.
И вдруг блеснула молния, грянул гром — это на кладбище прогремел залп ружейного салюта в честь Маниньо. Не помню, когда я там проходил, утром или вечером, и даже забыл теперь, до или после ареста Пайзиньо, уже ничего не помню, лишь одно видение до сих пор отчетливо стоит перед глазами: пустырь на пересечении двух улиц, а на нем призрак Дворца призраков, неподалеку от улицы Цветов — улицы, где цветы должны бы расти в изобилии, но я не нашел там ни одного цветка, а во Дворце призраков их было множество, этот призрак упорствовал в своем намерении остаться среди живых.
