Погонщиков протяжен свист веселый.
Рабыни радуются, что уже
Явились мир и счастье госпоже,
Египетский азиз, его вельможи
Такому счастью радуются тоже.
Одна лишь Зулейха была грустна,
И вопрошала мысленно она:
«О небо, почему меня ты губишь?
Ты почему любовь мою не любишь?
Ты почему ко мне питаешь зло,
Несчастную на муки обрекло?
Чудесный сон мне подарив сначала,
Ты наяву мне душу истерзало.
То бедный разум покрываешь тьмой,
То возвращаешь мне рассудок мой.
Разбило ты мои надежды властно,
Увы, тебе я верила напрасно!
Могла ль понять смятенною душой,
Что ты меня забросишь в край чужой?
Скажи — иль мало было мне кручины?
Ты к ней прибавило тоску чужбины!
Но если зла так сильно жжет клеймо,
О боже, каково же зло само!
Избавь меня от горя и мытарства,
Не завлекай меня в силки коварства.
Исполнишь — обещаешь мне — мечту,
И я покой душевный обрету.
Я рада обещанью, верю чуду,
Но что же делать? Что я делать буду?»
Так плакала о жребии своем.
Сменился спуском между тем подъем.
Вот проводник кричит и веселится:
«Пред нами — берег Нила и столица!»
На берегу, у нильских вод живых, —
Столпотворенье пеших, верховых.
На всех устах — азизу восхваленья,
Невесте сыплют под ноги каменья,
Сосуды золотые, серебро,
Дирхемы, блюда, ценное добро.
Всё падают жемчужины, как ливень, —
Цветник, ты скажешь, ливнем осчастливлен!
Над паланкином множество даров
Образовало золотой покров.
Толпа растет, спеша невесту славить, —
Коню копыто негде здесь поставить!
Здесь искры высекает каждый конь.
Подкова — камень — и рубин — огонь!
Толпа, неся дары, перевалила,
Неисчислимая, за берег Нила.
Там жемчуга, упав, пошли на дно,
Где рыбке раковиной стать дано,
Где крокодилы заблистать могли бы
Серебряною чешуей, как рыбы!
Так шествуя, вступили наконец
Она и он в сияющий дворец.
Превосходивший все престолы мира,
Стоял престол — изделье ювелира.
Не счесть нам, сколько золота пошло,
Его жемчужин каково число!
Вот Зулейха, своей покорна доле,
Как жемчуг, заблистала на престоле.
Но золото — как пламень для нее,
Увы на сердце — камень у нее!
Ее венцом украсили тяжелым,
Чтоб меж венцом сияла и престолом,
Но тяжек был для скорбного чела
Венец, над ней нависший как скала.
Дары, что сыпались из рук придворных,
Казались ей дождем страданий черных.
Не жемчуга, а горький жемчуг слез
Царевне горестный удел принес!
Чье сердце разрывается от боли,
Тот будет горевать и на престоле.
Утешат ли венец, престол и власть
Того, чье сердце победила страсть?
Ужели блеск жемчужин царских нужен
Глазам, познавшим столько слез-жемчужин?
СТАРШИЕ БРАТЬЯ ЗАВИДУЮТ ЮСУФУ
Художник древний, в руки взяв перо,
Так в этой книге восхвалил добро:
Якубу всё в Юсуфе было любо,
Юсуф завоевал любовь Якуба.
Якубу с ним казался мир светлей,
На прочих не смотрел он сыновей.
Завидовать Юсуфу стали братья:
Мол, в доме не хотим лицеприятья!
В саду Якуба дерево росло.
Оно ему отраду принесло.
Одето в зелень, как отшельник в келье,
Дарило шумом трепетным веселье.
Оно отбрасывало каждый день
Великодушья сладостную тень.
Его листы казались языками,
Молившимися нежными стихами.
Вздымая ветви, осеняло прах,
И ангелы — как птицы на ветвях!
Оно цвело, как Вечный Лотос рая,
Рост сыновей Якуба повторяя,
И столько, сколько было сыновей,
Росло на этом дереве ветвей.
Их совершеннолетне отмечая,
Был радостен Якуб, сынам вручая
Зеленый посох — ветвь, что разрослась,
С цветеньем жизни утверждая связь.
Но для Юсуфа, господом дарован,
Совсем другой был посох уготован.
Нужна ли ветвь древесная ростку,
Что райскому, причастен цветнику?
Тайком от братьев, он отцу однажды
Сказал: «Тебе хзалу возносит каждый,
Воздай молитвы, жизнь храня мою,
Чтоб вырос посох для меня в раю.
И ныне, и когда я старцем буду,
Пусть помогает посох мне повсюду.
Пусть он мне счастье первородства даст,
Над братьями мне превосходство даст!»
Тогда отец вознес молитву к богу,
Чтоб он Юсуфу оказал подмогу.
Явился вестник с посохом в руке:
Та ветвь росла в небесном цветнике.
Не знала ветвь, что всех ветвей священней,
Пилы страданий, топора мучений.
Она была легка, сильна, тверда,
Не знала грязи красок никогда.
Промолвил: «Посох ты возьми зеленый,
Господней благодатью наделенный».
Когда Юсуф обрел благую трость,
Сердца завистников объяла злость.
Та ветвь казалась им на самом деле
Ста деревянных посохов тяжеле.
В душе, что зависти была полна,
Они взрастили злобы семена.
ЮСУФ ВИДИТ ВЕЩИЙ СОН
Увидел вещий сон Юсуф однажды.
Вот, на глазах отца заснув однажды,
Внезапно в полуночной тишине
Он рассмеялся радостно во сне.
Улыбкой озарились два рубина,
Но был отец встревожен смехом сына.
Когда Юсуф раскрыл нарциссы глаз,
Ликующая радость в них зажглась.
Отец промолвил: «Агнец мой невинный,
Что было смеха твоего причиной?»
Ответил сын. «При солнце и луне
Одиннадцать я видел звезд во сне.
Они почтительно, как пред луною,
Колени преклонили предо мною».
— «Молчи! — отец его прервал. — Смотри,
Об этом никому не говори!
Едва о сне таком узнают братья,
Как станут явью злоба и проклятья.
Они давно полны к тебе вражды,
Расскажешь сон — так жди от них беды.
А толкованье сна для них обидно,
И суть его уж очень очевидна».
Так наставлял Юсуфа, но судьба —
