Но если шах поднимет нас из праха,
То к небу вознесусь по воле шаха.
Я — жалкий сад, и вот, являя мощь,
Пролился на меня весенний дождь,
Пусть каждое заговорит растенье, —
Смогу ли выразить благодаренье?
Я в шахе вижу светлую судьбу,
Что покровительствует мне, рабу.
Почтительно, с покорностью великой
Хотел бы я предстать перед владыкой,
Но фараона мудрого наказ
Я должен срочно выполнить сейчас.
Я, подданный, царю служить обязан,
Не то сурово буду я наказан.
Пусть добрый шах простит меня, слугу:
Иначе поступить я не могу.
Но если хочет — я, взыскуя чести,
Отправлю паланкинов ровно двести,
По тысяче рабынь и стройных слуг —
То сосны, что украсят райский луг!
Рабы пленяют всех, напоминая
Прелестных отроков из кущи рая.
Прискачут в седлах, светлые, как день, —
Кафтаны ярки, шапки набекрень,
Блистают зубы сахаром улыбок,
Стан, опоясан златом, тонок, гибок.
Рабыни, словно гурии, горды.
Их тело — не из глины и воды!
Их брови — своды алтаря, а лица
Подобны розам, что хотят молиться,
Пленяя стариков и молодых,
Красуясь в паланкинах золотых.
Отправлю я, как подобает это,
Мужей державы и мужей совета, —
Пусть, проявив заботы, в мой приют
Ее с почетом, с лаской приведут».
Такие выслушав соображенья,
Посол склонился ниц из уваженья,
Сказал: «Ты добротой весь мир потряс,
Египта блеск умножил во сто раз!
Мой шах, богатством, властью знаменитый,
Не хочет от тебя ни слуг, ни свиты.
Как ни считай, все числа превзошло
Его рабов, его рабынь число.
Число его даров, роскошных, редких,
Превысит и число листов на ветках.
Каменья, что дарит его рука,
Числом превысят численность песка.
Он хочет, чтоб всегда ты жил в богатстве.
Блажен, кто не чинит тебе препятствий!
Он дочь свою к тебе отправит в дом,
Да станет яством на столе твоем!»
ЗУЛЕЙХУ ОТПРАВЛЯЮТ В ЕГИПЕТ
Когда вернулся муж седоголовый,
Он снял с души красавицы оковы,
Привез ей сто вестей от жениха, —
Дышала лишь азизом Зулейха!
Запела птица вещая о счастье,
Для Зулейхи раскрылась роза страсти.
Был сон источником ее скорбей —
Ее избавил призрак от цепей.
Да, наша радость в мире, наше горе —
Лишь сон и призрак, что исчезнут вскоре.
Как счастлив тот, кто на путях земных
Не знал ни призраков, ни снов пустых...
Царевне шах не думал прекословить,
Стал для нее приданое готовить.
Он кукол, чья отчизна — Рум и Рус,
Ей подарил, — я счесть их не берусь!
Гранаты — груди, а уста рубины,
Ланиты — сад, пахучий и невинный.
Ушам от ожерелий — веселей,
От уха и до уха — лук бровей.
То розы, только розы без обмана,
Им не нужны белила и румяна.
Их кудри амброю напоены —
Жемчужины с дыханием весны!
Здесь были также отроки такие,
Что волновали все сердца людские.
Оторвалась, чтоб с ветерком играть,
От их причесок мускусная прядь.
Все шапки — набекрень. Смотри, прохожий:
На гиацинты локоны похожи!
Красавцы, чья одежда так ярка, —
Нежней цветка и тоньше стебелька.
Стан каждого — как волосок прелестный.
Смотри: силком стал поясок прелестный!
Здесь были кони, быстрые как мяч,
Проворные, когда помчатся вскачь,
Они во время бега — быстры, ловки,
Разумны и спокойны при седловке.
Едва лишь тень на них отбросит плеть,
Они готовы к небесам взлететь.
Онагры не догонят их степные,
А в бурных реках — птицы водяные.
Копытами сотрут горы уступ,
Поднимешь плеть — сольются хвост и круп,
Им не преграда — кряж высокогорный,
А поводу всегда они покорны,
Здесь были — все горды как на подбор —
Верблюды, чьи горбы — вершины гор.
Не Бисутун-гора — такие горы:
У них, живых, четыре есть подпоры.
Пусть их к святым пустынникам причтут:
Еды чуть-чуть — и непомерный труд!
Пересекая сто пустынь упорно,
Они питались лишь плодами терна.
Ни сна, ни пищи, труден каждый шаг,
А песнь погонщика звенит в ушах..
Державы целой дань — дивитесь, люди! —
В тюках на каждом двигалась верблюде.
Здесь были драгоценные дары —
Румийские и шамские ковры.
В шкатулках — жемчуг, и сапфир старинный,
И Бадахшана яркие рубины.
В сосудах — амбра из далеких стран,
Татарский мускус и душистый бан.
Погонщики помчались, пыль взметая.
Смотри: земля пестра, как степь Китая!
Невесте предназначил властелин
С покоем брачным схожий паланкин,
Чьи стены — из алоэ и сандала,
Где позолота гвоздиков блистала.
С шатром Джамшида мы сравним назес,
А купол — только с куполом небес.
Утыканный гвоздями золотыми,
Сверкал он жемчугами дорогими.
На паланкине — полог из парчи,
На ней горят узоры, как лучи.
Так Зулейху, невестой ставшей ныне,
Отправили в Египет в паланкине.
Тот паланкин поплыл на скакунах,
Качаясь, точно лодка на волнах.
А следом — сотни пальм, платанов, сосен,
Жасминогрудых, розоликих весен.
Казалось, вешний ветер молодой
Помчался из одной страны к другой.
Сады поникли зеленью густою,
Посрамлены подобной красотою.
Невольники на всем скаку летят,
Невольницы на них сквозь шелк глядят.
Их кудри как силки, а их обычай —
Невольником гордиться, как добычей.
От стрел-ресниц все падают кругом,
В душе у всех невольников — пролом.
Те — завлекают, нежно строят глазки,
А всадники — любовной жаждут ласки.
Везде — базар, сердец влюбленных жар,
Есть покупатели, и есть товар.
Так от стоянки двигались к стоянке
И Зулейха, и слуги, и служанки. К Египту приближаясь с каждым днем,
