— Вас не интересовали, как вы выразились, мои мемуары, — немного успокоившись, продолжала девушка. — Однако мне все же придется кое-что рассказать. Вы — один из виновников той трагедии и должны узнать, почему несчастное существо решилось вновь напомнить о себе. Вопреки вашим ожиданиям, я не собираюсь выставлять себя безвольной жертвой. Мужество и отчаянная решимость, которых так недоставало маме, переполняли меня, когда умирающая поведала мне историю своих страданий. Как она вернулась домой с ребенком, и никто, даже отец с матерью, не хотели верить, что он рожден в законном браке. Как вскоре, не в силах выносить постоянные оскорбления и насмешки, она бежала во Францию, где ее никто не знал. Вначале устроилась в Безансоне, потом переехала в Гренобль, но мама была красивая и к тому же одинокая, поэтому везде мучилась от неоправданных подозрений и весьма сомнительных предложений. Однако я не стану утомлять господина полковника описанием всех наших горестей. Вдруг пришло новое несчастье — в результате какого-то банкротства мать потеряла все деньги, уплаченные вашим семейством за развод. Переживания этих лет вызвали у нее тяжелое нервное расстройство. Однажды ночью, когда сиделка заснула, несчастная в полубессознательном состоянии выбросилась из окна. Всю оставшуюся жизнь мама почти не ходила. Я помню, как она сидела с вязаньем у окна и лишь изредка поднималась, чтобы, опираясь на палку, с трудом дойти до плиты или открыть мне дверь. Так проходили год за годом, и я не понимала, почему мы живем в другой стране, хотя говорили по-немецки, и почему речь никогда не заходила о моем отце. Мама открыла мне все только в свою последнюю ночь. Утрата была для меня невыносимо горькой, но меня охватывало отчаяние при мысли о несправедливой маминой судьбе. А еще сильнее была ненависть. Впервые услышала я тогда фамилию Хаслах[71] — которая по праву принадлежала мне самой — и с тех пор она звучала в моих ушах. Ненависть чувствовала я к жестоким людям, растоптавшим жизнь моей матери и отнявшим у нее честь и счастье: кто-то по собственной слабости, а кто-то, как вы это называете, дядя, ради семейной чести. Похоронив мать, я осталась одна на свете, так же красива, как она, так же бедна и так же беззащитна. «Неужели теперь очередь за мной? — думала я. — Неужели я должна влачить жалкую жизнь в чужой стране, опасаясь коварных людей?» «Нет, — ответила я себе, — не буду смиренно дожидаться, а пойду навстречу судьбе и отомщу за мать. Сам Господь, карающий грешников, будет на моей стороне, и я стану орудием возмездия в его руках!»
Я знала, что мой отец мертв, и его второй брак остался бездетным, о вас, дядя, которого мне нужно было ненавидеть сильнее всех, я еще ничего не слышала. Но мне хотелось, чтобы поплатились не только Хаслахи, но и все высокомерные богатые семейства города, когда-то травившие несчастную служанку. Я хорошо знала, что моя красота может стать опасной для молодых людей. Несмотря на нашу замкнутую жизнь, я не раз имела случай убедиться, что, если пожелаю, могу вскружить голову почти любому. Вы вправе упрекнуть меня в тщеславии, дядя, но Бог свидетель, я никогда не злоупотребляла своей властью. Я, вообще, всегда сторонилась мужчин, даже когда еще не знала, что мать пострадала из-за них. Но теперь я действительно рада, что все заносчивые избалованные сынки здешних гордых семейств лежали у моих ног!
Луна освещала разгоряченное лицо девушки, казалось, Жоринда говорила, словно в лихорадке. А старик продолжал неподвижно смотреть в темноту.
— Признайтесь, дядя, я немного пугаю вас. Когда я вспоминаю обо всем, то кажусь себе одержимой злым духом. Я спрашиваю себя, неужели вправду я вела эти жестокие игры с молодыми безвольными дураками, точно с утятами, которых кормила на валу. Я ничего не хочу приукрашивать, дядя. Их вздохи и страдания оставляли меня совершенно равнодушной, я даже думала втайне: «Так вам и надо, пусть бы стало еще хуже!» И потом действительно стало хуже… и это был Хаслах… Меня охватил ужас, но все же я не чувствовала вины, потому что верила, что это — справедливое наказание свыше.
Но потом… появился другой Хаслах, и с первого взгляда я почувствовала: «Вот и мое возмездие!» О, если бы вы могли мне поверить!..
Внезапно она замолчала, увидев, что полковник пошевелился, как бы стряхивая с себя оцепенение. Он дотронулся до шляпы, оправил по бокам мундир и направился мимо девушки к выходу. Она преградила ему дорогу.
— Куда же вы, господин полковник, неужели не скажете ни слова?
— Сказано было предостаточно, — оборвал ее старик. — Что могут слова? Оживить мертвеца? И даже тогда… неужели вы серьезно полагаете, мадемуазель…
— Дядя! — закричала девушка, пытаясь схватить его руку. — Не называйте меня так! Сжальтесь! Я больше не Жоринда ля Эн… О, это выдуманное имя… как я сейчас в нем раскаиваюсь! Неужели оно должно сделать несчастными нас всех: меня, вашего сына… вас?… Конечно, вы меня не знаете… но я не легкомысленна… и не моя вина, ведь я слишком любила мою мать, и эти тяжкие воспоминания…
