Итак, он уселся в кресло рядом с софой, открыл большую тетрадь и принялся читать. От волнения у него иногда срывался голос и дрожали руки, когда он перелистывал страницы. Он читал ровным тихим голосом, временами переходя на торжественно-напевный лад, подобно молящимся в храме. Это напомнило мне детство, ведь до замужества я ходила в синагогу.
Не знаю, что он читал, не помню даже, были ли это стихи, и вообще имела ли трагедия какой-то смысл. Я лишь уловила, что в библейскую легенду Эби вставил любовную историю. Молодой аммонитянин, среди прочих пленных попавший в дом Иеффая, влюбился в его обреченную на смерть дочь. Девушка ответила ему взаимностью. Когда несчастная два месяца оплакивала на горе свою молодость, юноша умолял ее бежать вместе с ним. Но она вопреки воле сердца решила остаться, чтобы отец мог исполнить клятву перед Богом.
Самым лучшим в произведении Эби, насколько я вообще могла его воспринимать, показались мне краткость и множество цитат из Библии. Чтец уже дошел почти до конца, до восторженной хвалебной песни девственнице перед ее смертью, когда в дверь постучали вторично. На этот раз это был он.
Его прекрасные черные глаза помрачнели, когда он увидел в комнате старика. Виконт даже не произнес обычное приветствие по-немецки, а сказал по-французски: «Добрый вечер, мадам! Как ваши дела? Но вы не одна. Если я помешал…»
Я попыталась взять себя в руки, представила их друг другу — при этом Гастон взглянул на Эби как на достойного смерти преступника — и объяснила, что наш друг дома читал мне пьесу собственного сочинения и мы как раз подошли к концу.
Я была совершенно уверена, что Эби тотчас удалится. К тому же он не говорил по-французски, хотя и понимал язык. Однако он не думал прерывать чтения, лишь пересел на другое, более отдаленное место.
«Вы прочитаете мне окончание в следующий раз, Эби, — сказала я. — Ваша драма очень хороша. Возможно, ее даже удастся поставить на сцене».
Но и это не помогло. Он ответил лишь молчаливым поклоном и остался неподвижно сидеть с тетрадью на коленях.
Я решила, что он в конце концов поймет, что лишний здесь, если я не буду уделять ему внимания и беседа будет продолжаться на французском языке. Поэтому я предложила виконту присесть, спросила, когда он выезжает, позаботился ли он о теплой одежде, и заговорила о письмах для венских дам — одним словом, поддерживала самый обычный светский разговор, хотя мое сердце готово было вырваться из груди.
А старик все сидел, как статуя!
Даже сейчас я не понимаю, почему не нашла в себе силы сказать: «Оставьте нас, Эби. Мне необходимо сказать господину виконту несколько слов с глазу на глаз». Но я знала, что покраснею и на моем лице Эби прочтет мою преступную страсть.
Я мучительно старалась поддерживать разговор, а Гастон даже не думал мне помочь. Оттого что даже в последний раз не может увидеть меня наедине, он впал в такое отчаяние, что весьма странно отвечал на мои расспросы. Время от времени он вскакивал, делал несколько торопливых шагов по комнате, замирая перед часами на камине, а потом опять опускался в кресло со вздохом, способным смягчить камень, что не производило, однако, никакого впечатления на старого Цербера.
Чем дольше все продолжалось, тем меньше сил оставалось у меня, тем длиннее становились паузы в нашей беседе. Наконец часы пробили десять. Гастон встал, немного пошатываясь. «Мне пора, — пробормотал он, — граф уже ждет. О, мадам…» Голос отказал ему.
Я поднялась, хотя тоже с трудом держалась на ногах. «Я провожу вас, — ответила я, — господин Эби простит мне эти несколько минут».
И мы направились к двери.
«Ах, мадам, я так опечален, что покидаю вас, так и не сказав… О, если бы вы знали…»
«Я все понимаю, друг мой, и поверьте, если вы страдаете, то и я тоже, у меня тяжело на сердце, я в отчаянии…»
С этими словами я открыла дверь, решив, что снаружи, пусть лишь на несколько минут, упаду ему на грудь и признаюсь во всем. Но, выйдя из комнаты, увидела другого врага моего последнего мучительного счастья — за столиком с рукоделием сидела мадемуазель Зипора!
После я узнала, что камеристка безо всякой задней мысли рассказала этой коварной женщине, что я ожидаю вечером виконта, чтобы попрощаться с ним. И она решила обратить это в свою пользу, злорадно поведав Эби, что женщина, которую он боготворит, не лучше других. Таким образом она хотела представить в выгодном свете себя и собственные достоинства. И несчастный Эби, обуреваемый ревностью, в которой, возможно, и не отдавал себе отчета, поспешил на стражу, желая помешать сопернику.
Тетю так захватило воспоминание об этом полном страданий часе, что она долго не могла продолжать рассказ и лежала с закрытыми глазами, беспрестанно смачивая лоб духами.
Наконец она произнесла:
— Как я отыскала дорогу обратно и добралась до софы — для меня загадка. Я чувствовала себя совершенно разбитой, не понимая, что будет дальше, я опустилась на подушки и горько зарыдала. О присутствии в комнате Эби я совсем забыла.
