Вместо «милого» Анна вставила «Конрада». Упоминая это имя, она бросила на брата взгляд, полный сердечной привязанности. Совершенно счастливая, она не беспокоилась о том, заметит ли он подмену слова в песне или нет.
Но вот прозвенел колокольчик, и, выдержав ради приличия небольшую паузу, кельнерши группами и поодиночке направились в столовую. Входя в комнату, каждая от души желала молодому хозяину «доброго дня» — не подобострастно, а скорее по-дружески доверительно, за что Конрад всякий раз громко благодарил, впрочем, не оборачиваясь в их сторону.
Приятный гомон шепчущих, болтающих, напевающих девичьих голосов двигался вслед за Конрадом. В его руках, заложенных за спину, вдруг оказался цветок на длинном стебле, который незаметно вложила какая-то из девушек. Однако Конрад узнал шалунью, потому что все, кто находился в столовой, отражались в створке окна.
— Жозефина! — сказал Конрад. — Такие проделки можно сразу узнать!
Потом чья-то рука прикрыла ему глаза.
— Такая огромная лапища на всем белом свете может быть только у Бригитты, — заявил он.
— Неправда! — раздался возмущенный возглас. — Он видит нас в окне! — И девичья стайка рассеялась. Сестра же, напротив, оказалась рядом с братом.
— Ну, что ты теперь на сей счет скажешь? — допытывалась Анна.
— Ты о чем?
— Господи, да разуй ты свои глаза, рохля!
Он небрежно повернулся, и, когда его взгляд скользнул поверх девичьей стайки, пестрой и веселой, будто июньское утро в саду, среди кельнерш он заметил новенькую — рослую, статную, стройную, в богатейшем бернском костюме: настоящие серебряные украшения, бархат и шелк, туго накрахмаленная манишка, твердющий корсаж, вышитые митенки, все тютелька в тютельку как на рекламной картинке национального костюма, чтобы глазели иностранцы в какой-нибудь витрине Интерлакена.
— Откуда, из какого игрушечного замка ты ее заполучила? — одобрительно, однако вполне равнодушно спросил Конрад.
— Ну что, доволен? — засмеялась Анна. — Разве я тебе не обещала показать кое-что красивенькое? Но об игрушечном замке не может быть и речи, ветреник! С такими, черт побери, не играют, слышишь? Такими можно только любоваться. И обращаться очень заботливо — не забывай, она драгоценная президентская дочь, гордая и неприступная. Впрочем, за нее я не боюсь, она зубастая, у нее язык, будто бритва — особенно, если дело коснется тебя. Горе твоему сердцу, бедный Конрад! — И сестра с ликующим видом убежала от него, победно распевая.
Не упуская из глаз бернскую девушку, Конрад, которого неожиданно охватило озорство, стал с задиристым видом пробираться к ней.
— Бьюсь об заклад, что вас зовут Барбарой или Марианной, — неожиданно вырвалось у него, когда он оказался так близко перед новенькой, что едва не столкнулся с ней лбом — умышленно, чтобы ей пришлось отступить.
Однако девушка упрямо стояла на месте, нахмурив брови. — Я вовсе не Барбара или Марианна, а Катри, — ехидно заметила она, не собираясь отступить ни на дюйм.
— Из Лангнау или из Зигнау? — продолжал допытываться Конрад.
— Я бы на вашем месте, — запальчиво воскликнула Катри, — на том бы и порешила, коль ничего больше не приходит на ум. Нет, я из Мельхдорфа.
— Из Мельхдорфа? А где же этот самый Мельхдорф? А впрочем, откуда из Мельхдорфа — с лесопилки или с мельницы? Мельхдорф, как вам известно, велик.
— Ну, на сей раз вы уж вовсе глупости говорите. Мельхдорф маленький. Там вообще нет ни лесопилки, ни мельницы. Впрочем, так и быть, скажу, если вы так любопытны. Тут нет никакой тайны. Мой родной дом — усадьба «Голубятня».
— Ага, значит, из «Голубятни». Стало быть, оттуда. Ничего не скажешь, у вас в «Голубятне» подходящие голубки. — И, осмотрев ее с головы до пят, добавил: — А что, у вашего отца, у президента, найдутся в «Голубятне» чистенькие, молочно-белые голубки вот такого роста?
Лицо Катри просияло гордостью:
— Нас шестеро братьев и сестер, все как на подбор. Вполне может быть, что мой старший брат Ганс на полголовы повыше вас будет.
Конрад недоверчиво зажмурил один глаз.
