— Девять кельнерш на одного-единственного тщедушного и обшарпанного деревенского мужичонку — это уж слишком. — И когда старик бросил на нее возмущенный взгляд, она со смехом повертела руками перед его лицом.
— Господин Ребер, я нисколько не боюсь, даже если вы грубиян. У меня дома такой папаша, против которого вы — безобидное дитя.
Он задержал на ней свой взгляд, все более утихомириваясь, хотя и пробурчал про себя что-то непонятное. Наконец одобрительно хмыкнул и тяжелым шагом удалился на террасу, зажав в руках бутылку с вином и рюмку.
Конрад все еще сидел на своем месте. В сторонке, на некотором расстоянии, у окна уселась Катри и принялась барабанить пальцами по подоконнику.
К ним присоединилась Анна. Тихо печальным голосом она отчитывала брата:
— Ах, Конрад! Ну какой же ты злой человек, что ты опять учинил! В довершение ко всему тетушка сидит сейчас у матери, травит ей душу и собирается уехать домой. Она утверждает, будто ты ее выгнал.
— Она говорит неправду, — возразил Конрад.
— Она лжет, — подтвердила Катри.
— Бедный голубок! — пожалела Анна. — Мать велела приготовить его для тебя.
— Что еще за голубок? Для меня? От матери? Где?
Анна указала на поднос, стоявший перед ним.
— Вот, но теперь уже поздно, он остыл.
— Во время обеда мне пришлось заниматься чем угодно, я даже поесть не успел, — уныло заметил Конрад. Потом придвинул к себе поднос и принялся добросовестно поглощать голубя, чтобы доставить удовольствие матери, хотя вовсе не ощущал вкуса еды.
Между тем Анна и Катри, словно подружки, расхаживали по комнате рядышком, обняв друг друга рукой за талию. Обе были похожи на детей, изображающих парадный шаг. Проходя мимо Конрада, они украдкой обменивались взглядами, о чем-то шептались и весело хихикали. Наконец девушки остановились и поцеловались.
— Ну что, тебе тоже хотелось бы? — подразнила Анна, лукаво облизывая губы. Потом приблизилась к брату, повисла у него на плече и прошептала: — Чувствуешь? Тебе больно? Ничего, так тебе и надо. Ты тоже часто причиняешь другим боль. Ладно, целоваться можно, а о женитьбе и речи быть не может.
— О том и во сне мыслей нет, — громко ответил Конрад. — А впрочем, почему бы и нет при определенных условиях?
Она прикрыла ему рот, склонилась над другим плечом и прошептала на ухо:
— У нее нет сердца. — Сказав это, Анна убежала прочь.
Уже за дверью сестра обернулась и крикнула:
— Мне сейчас надо одновременно быть на кухне и в погребе, стеречь отца, успокаивать тетушку, утихомиривать мать, а у меня всего две ноги, два глаза и один рот. Хоть бы матери кто-нибудь доброе словечко сказал!
И вот Конрад и Катри остались одни, молчаливые и смущенные, не зная, как себя вести. Правда, это продолжалось совсем недолго, так как старик уже возвратился с пустой бутылкой, чтобы поставить ее в шкаф. Потом повернулся и пристально посмотрел на сына.
— Сегодня ты, кажется, прирос к столу. Не мешало бы помочь убрать мебель из танцевального зала, вместо того чтобы сиднем сидеть за едой.
— Убирать танцевальный зал? Откуда мне было знать, что сегодня будут танцы, если никто не потрудился сказать мне об этом?
— Неужели надо предварительно нижайше просить разрешения у ясновельможного господина лейтенанта? Разумеется, сегодня будут танцы, как каждый год. Или ты имеешь что-нибудь против?
— Я бы никогда не осмелился на такой шаг.
Отец приблизился к Конраду.
— Никогда бы не осмелился? Так осмелься, никто тебя не съест.
Катри незаметно вышла из комнаты.
— Скажи, — настаивал старик, — скажи только, если способен сказать что-нибудь разумное.
— Надо знать, чего хочешь. А хотеть можно либо крестьянского хозяйства, либо гостиницы.
Тогда отец, заговорив повышенным тоном, решительно отрезал:
— До сих пор все шло, как заведено, и я не намерен ради тебя менять привычный порядок. Вот когда я буду лежать в земле, делай что угодно и веди дела по-своему, как тебе вздумается. А пока еще я здесь хозяин.
Отец счел разговор оконченным, но Конрад, быстро взглянув на небо, сказал:
— Кто вообще захочет танцевать в такую прекрасную погоду?
— Об этом уже позаботились заранее. Хоть мы и не так много воображаем о себе, как некоторые молодые умники, в своем деле пока еще разбираемся. Жители Ваггингена уже выразили свое согласие, притом письменно — чтобы ты знал. И даже оба конца деревни — и верхний, и нижний.
Конрад поднял голову и удивленно посмотрел на отца.
— Верхние и нижние ваггингенцы вместе? В одном и том же танцевальном зале? Через восемь дней после выборов? — с явным сомнением в голосе спросил он, играя ножом на столе.
— Это вовсе не повод для того, чтобы строить из себя всезнайку, — с угрозой в голосе заметил хозяин «Павлинов». — Пока у нас еще достает ума, чтобы понять, что верхние и нижние ваггингенцы не подходят друг к другу — одни консерваторы, а другие либералы. И никому не пришло в голову приглашать их одновременно. Пока у меня еще хватает на это мозгов, хоть я и не лейтенант, а всего- навсего вахмистр. Сначала, конечно, спросили у верхних ваггингенцев, те отказались. Зато нижние согласились, потом вчера и верхние тоже. Вот как было дело.
