— Милая, дорогая тетушка, разве я виноват, что вырос и стал взрослым? Ты ведешь себя точно так же, как моя мать. Меня постоянно упрекают, словно за измену, за то, что я стал мужчиной. Черт побери, не могу же я ради вашего удовольствия всю жизнь провести с соской. Или чего вы, собственно говоря, от меня требуете?
Словно не слыша его оправданий, тетушка продолжала прясть свою нить, перейдя к обвинительным вздохам.
— Господи Боже мой, ведь ты, бывало, сиживал у меня на коленях!
Этот неудержимый поток глупости и несправедливости еще сильнее раздражал его.
— Ежели недостает именно этого, — сердито сказал Конрад, — то горю вполне можно помочь: коли в самом деле желаешь, я сяду тебе на колени.
На сей раз не засмеялись даже девушки. Все они серьезно и смущенно смотрели перед собой, опустив глаза, а когда он удивленно попытался понять в чем дело, вдруг обнаружил, что рядом с ним за столом сидит мать, болезненнобескровная и слабая, закутав голову платками.
Конрад побледнел, но потом взял себя в руки.
— Здравствуй, мама! Как ты себя чувствуешь? — участливо, робким голосом спросил он.
Ответом на вопрос сына были слабая дрожь бескровных губ и укоряющий взгляд.
— Я тебя спросил, как ты себя чувствуешь, — обиженно повторил он.
Отворачивая лицо, мать едва слышно выдохнула:
— Так, как могу себя чувствовать.
— Ну, это может быть по-разному, — возразил Конрад. — Мне очень хотелось бы узнать, как твои дела именно сейчас. — Голос его дрожал, ибо что-то возмущалось в его душе, нечто такое, что он с трудом в себе подавлял.
И снова над столом нависло молчание, но на сей раз не досадное, а робкое. Только мать и тетка время от времени обменивались короткими замечаниями с таким видом, будто рядом не было никого, кроме них двоих.
— Как громко трещат кузнечики, — прошептала мать, страдальчески морща лоб и боязливо натягивая на уши платки своими тонкими, бледными, исхудавшими пальцами.
Тетка согласно добавила:
— А дрозды в Хутцлисбюле завелись с четырех часов утра.
Конрад прикусил губы и уставился в потолок.
— Дрозды завелись, — машинально повторил он. — Дрозды, которые завелись. Надо же — дрозды и вдруг «заводиться». — Внезапно его охватил безудержный смех, сотрясший все тело.
Тут тетка вновь схватилась за носовой платок, а мать смерила сына долгим взглядом, в котором сквозили горе и отчаяние.
Этот взгляд мгновенно убил смех, поселив в сердце Конрада мрачный гнев.
Какое-то время он еще сдерживался, но потом, когда за обоими столами не раздалось ни звука, Конрад сорвался.
— Можно подумать, что мы сидим на поминках, — сказал он сквозь зубы, отбрасывая нож и вилку.
— Не все вроде тебя расположены вечно смеяться и фиглярствовать, — укоризненно заметила мать.
После этого упрека Конрад окончательно потерял самообладание.
Громко, словно священник в церкви, он крикнул на всю комнату:
— А я утверждаю, что сидеть с кислым видом — непозволительная, непростительная дерзость, если несчастье щадит дом, если не на что жаловаться, если всего в достатке, все живы и пока здоровы, если нет забот и никто не голоден. А все делают вид, будто смерть нанесла свой удар. Это же нехорошо, это ведь просто неблагодарность. Вести себя так — значит не заслуживать снисхождения, которое дарит судьба.
Тут за его спиной вдруг оказалась Анна — он и сам не знал как — и сильно дернула брата за рукав.
— Конрад! — приглушенным голосом укоряла сестра, — ты в своем уме?
— Нет, я не в своем уме! — еще громче крикнул он. — Но я высказал серьезную, разумную мысль и повторю ее еще раз. Обладать счастьем и носить на себе маску несчастья всего лишь из-за желания попричитать и поплакаться, из показной скорби — это кощунство, дерзость. Кто делает так, почти накликает на себя несчастье.
Теперь мать, опираясь руками о стол, поднялась с места и неверными шагами направилась к двери.
Тетушка же сочла возможным подхватить эстафету ее горя и печали. Брюзжа и бросая на всех косые недобрые взгляды, она пыталась убить любое проявление радости. А поскольку девушки, постепенно осмелев, начали тихо болтать между собой, она пролаяла:
— Замолчите! — Немного погодя, когда Лизабет подала на стол для прислуги огромное блюдо с жарким, тетушка возмущенно всплеснула руками: — Боже правый! — и осенила себя крестом. — Что за телячье жаркое невероятных размеров! В наши времена прислуга была вне себя от радости, если ей доставался кусочек постного мяса из супа!
В столовой будто бомба взорвалась. Кельнерши вскочили со своих мест, отталкивая тарелки. Красные как раки от гнева они задыхались, возмущались, протестовали.
— Если вам жалко жаркого, — крикнула Бригитта, — если вы нам завидуете, то жрите его сами, мы не притронемся.
При виде этой сцены у тетушки разлилась желчь.
— Встать! — заорала она. И сама подала всем пример, поднявшись со стула и вновь плюхнувшись на него. Одновременно она стучала по столу черенком ножа, будто молотком.
Девушки невольно послушались, хотя с ворчанием и неохотой. Однако к жаркому они все равно не притронулись, строптиво спрятав руки под фартуками.
