Но тут он заметил, что всего метрах в трех от них, по ту сторону стены стояла Катри, застыв, будто соляной столб и враждебно глядя на Конрада. Вне всякого сомнения, она слышала, что передала ему сестра, и понимала, что поставлено на карту.
— Я почти уверена, им хочется, чтобы ты проводил их на вокзал, — продолжала Анна, собираясь увести брата с собой.
Но он замер на месте. Собственно говоря, он охотно пошел бы к дамам и проводил их на вокзал, потому что чистый, прекрасный взор девушки пробудил в нем милые сердцу воспоминания. Только строгое выражение лица Катри говорило ему: «Вот теперь все и выяснится. Все зависит от тебя, от твоего решения. А я посмотрю, как мне поступить».
Пока он терзался раздумьями, пойти или остаться, в танцевальном зале поднялся невообразимый гвалт, будто на ярмарке во время пожара в зверинце.
К страху у Конрада прибавился еще и стыд. Как он будет выглядеть в глазах своей утонченной и разборчивой партнерши по танцам, которая знала его раньше как красивого и бравого офицера, а здесь он всего лишь сельский хозяин, да, просто-напросто крестьянин, ничего более. А его прежняя жизнь и рыцарский военный мундир казались по сравнению с теперешними занятиями всего лишь временным маскарадом. И лицо Конрада залилось горячей мучительной краской стыда.
Нет, в «Павлины», в деревню Херрлисдорф не приведешь изнеженную, благовоспитанную городскую барышню — для этого он слишком хорошо к ней относился, слишком высоко ее ценил. А так как офицеры только что ушли, Конрад, лишившись их поддержки, истолковал их уход как лишний знак своего унижения. Крестьянином он был, крестьянином и остался — надо было принять эту истину как данность. И, как всегда, быстро решившись, он сделал свой выбор.
— Мне очень жаль, — сказал он сестре, — но я должен сейчас принимать вальдисхофских пожарных.
— Неужели ты им быстренько не скажешь хотя бы несколько слов? — запальчиво, повышенным тоном воскликнула Анна.
Он отрицательно покачал головой и быстро ушел, словно боясь, что слова сестры вызовут у него раскаяние. При этом Конрад невольно шел более небрежной походкой, чем всегда.
— Но ведь это просто невежливо, даже оскорбительно, — возмущенно крикнула ему вслед Анна.
Однако он не слушал.
Катри ждала его на углу террасной стены. Глаза ее сверкали немного враждебно, в них угадывалась неискренность. В девушке все еще говорила ревность.
— Почему это вы не пошли поздороваться с благородной городской барышней? — лицемерно упрекнула она Конрада.
«Душа человеческая — потемки», — подумал Конрад, но не подал виду. Он вполне искренне удивился этой мелочной женской уловке в устах Катри, ибо думал, что залогом искренности является, скорее, грубость. И в то же время в сердце его постоянно жило теплое чувство к ней, безоговорочное и неизменное.
— Потому что я предпочитаю разговаривать со своим добрым гением, — ответил он слегка дрогнувшим голосом, взволнованный необходимостью делать выбор.
Тогда Катри одарила его светлым дружеским взглядом.
— Спасибо, — скромно ответила она. Еще минуточку Катри задумчиво постояла перед Конрадом, то и дело испытующе и любовно поглядывая на него. Уходя, она украдкой коснулась его руки.
Едва Катри ушла, почти рядом с ним по направлению к винограднику прошла барышня со своей матерью в сопровождении Анны. И хотя он стоял к ней спиной, все-таки успел смутно увидеть ее гибкую фигуру, услышать звук ее легких шагов. Запомнились светлые, нарядные тона ее одежды, но образ был приглушенным и расплывчатым, словно минорный аккорд.
Остальную картину довершили его взволнованные воспоминания. Он не мог сдвинуться с места, боясь пошевелиться и быть увиденным ею. Лишь тогда, когда Конрад был совершенно уверен, что девушка ушла довольно далеко, он вздохнул с возвышенным ощущением отказа от чего-то такого, на что он не мог, не смел позволить себе притязать.
Наконец, когда Анна возвратилась одна, он с чувством облегчения направился к вальдисхофцам.
Они приняли его почтительно и приветливо, встав с мест, протягивая руки для приветствия и приглашая выпить вместе с ними. Некоторым Конрад ответил, каждому пожал руку, заботясь о том, чтобы никого не пропустить. Когда же черед дошел до вахмистра, свобода Конрада кончилась. Вахмистр с его бурной сердечностью, можно сказать, конфисковал Конрада и уже не отпускал от себя. Он обнял его, прижал к груди, похлопал по спине и ненасытно набрасывался вновь и вновь, и при этом терся об его лицо черной как смоль окладистой бородой, достававшей до пояса.
— Конрад! — непрерывно клокотал он, дико вращая глазами, словно истосковавшийся черный медведь гризли.
Лёйтольф, лейтенант пожарной команды, наконец не без усилий избавил Конрада от этого узурпатора.
— Что это за дама сердца сидела сегодня в поезде, а ты ничего не видел и не слышал? Проезжая мимо, мы орали во всю мощь своих глоток, но все твои взоры, все внимание были отданы более важному предмету.
— У таинственной возлюбленной седые волосы, ей семьдесят два года, — ответил Конрад. Добрая улыбка скользила на его губах, когда он вспоминал свою тетушку-ведьму.
