— Ну что же? Начнем, пожалуй. Окада-сан, вы арендуете участок у некой фирмы. Так? Тот самый, где «дом с повешенными». Каждый месяц платите за него порядочную сумму. Но это не обычная аренда, а специальная — с возможностью последующей покупки. Так? Договор, естественно, никому не показывают, поэтому ваше имя нигде не фигурирует. В этом и хитрость. А на самом деле вы, Окада-сан, фактический владелец участка, и арендная плата, которую вы вносите, — то же самое, что погашение ссуды. Всего вы должны заплатить, дай бог памяти, вместе с домом что-то около восьмидесяти миллионов. Будете расплачиваться в нынешнем темпе — земля и дом станут вашими меньше чем через два года. Как замечательно! Вот это скорость! Я восхищен!
Усикава взглянул на меня, словно дожидаясь подтверждения своих слов.
Однако я промолчал.
— Не спрашивайте, пожалуйста, откуда мне все это известно. Было бы желание. Если покопаться как следует, все, что угодно, можно раскопать. Надо только знать, как это делается. И я примерно представляю, кто стоит за этой подставной фирмой. Вот тут уж пришлось повозиться, изрядно порыскать. Это все равно что угнанную машину разыскивать — ее уже перекрасили, заменили шины и сиденья, перебили номер двигателя. Все продумано очень здорово. Сразу видно — профессиональная работа. Но все равно: сейчас я в общем разобрался, что к чему. А вот вы скорее всего не в курсе, Окада-сан. Не знаете, верно, даже кому деньги отдаете?
— У денег нет имени, — ответил я.
Усикава рассмеялся.
— Совершенно верно. Это вы хорошо сказали: «У денег нет имени». Золотые слова! Я, пожалуй, запишу. Однако, Окада-сан, не всегда все гладко выходит. Возьмем, к примеру, налоговое управление. Не больно сообразительный там народ, я вам скажу. Налоги сдирают только с тех, кто у них записан. А кто не записан, того норовят насильно записать. И не просто записать, а еще и номер присвоить. Никаких эмоций, все тихо, спокойно. Так уж устроено в мире современного капитализма, где мы с вами живем. Выходит, у денег, про которые мы с вами говорим, имя есть — и очень достойное.
Усикава говорил, а я молча рассматривал его голову. Падавший свет выделял странные неровности на его черепе.
— Не беспокойтесь! Никто из налогового управления к вам не придет, — сказал Усикава, смеясь. — Да если бы и пришли, сколько б шишек себе набили, пробираясь по этому лабиринту. Здоровенных шишек. Для налоговиков это — всего лишь работа, да и только. Им лишние шишки ни к чему. Надо деньги содрать — найдут и полегче способ. Чем легче, тем лучше. Был бы результат, а откуда деньги — какая разница. А уж если начальник по доброте душевной скажет: двигай, мол, туда, там проблем меньше, — всякий нормальный человек так и сделает. Я раскопал это дело, потому что это я. Не буду хвастаться, но я в таких вещах ловкач. Знаю, как без шишек обойтись. Ночью ужом проползу. Я все-е-е насквозь вижу.
Но, по правде сказать, Окада-сан, — а вам я всегда как на духу — даже мне непонятно, чем вы здесь занимаетесь. Люди, которые к вам приходят, платят порядочные деньги. Это точно. Значит, вы для них делаете что-то такое, что стоит этих денег, что-то для них важное. Это ясно как божий день. Однако что конкретно вы делаете и почему так прикипели к этому участку, никак понять не могу. Вот что самое главное в этой истории. Но оно так ловко запрятано, что ничего не разберешь. Точно глядишь на таблички, которые перед тобой раскладывает гадальщик. Это-то меня и беспокоит.
— А значит, и Нобору Ватая тоже, — сказал я.
Вместо ответа Усикава принялся теребить себя за остававшиеся над ушами редкие клочки волос.
— Только между нами, Окада-сан, вы меня в самом деле восхищаете, — проговорил он наконец. — Правда-правда. Это не лесть. Я вот что скажу: вы, в сущности, самый обыкновенный человек. А уж если совсем откровенно, в вас вообще ничего такого нет. Извините, что так говорю, не подумайте плохого. Это же на самом деле так, в глазах общественности, так сказать, — вы никто. Но когда мы с вами встречаемся, разговариваем вот так по-простому, лицом к лицу, я под впечатлением. Это ж надо! Вы Ватая-сэнсэя до трясучки доводите. Вот меня и послали как почтового голубя — на переговоры. Да! Обычному человеку такое не под силу.
