Ждать было скучно. Когда он опять явится на пустырь? Кто знает. Может, завтра, а может, через неделю. Или вообще больше не придет. Такое тоже возможно. Но Наката был человеком привычным — мог долго ждать чего-то без всякой цели, убивать в одиночку время, сидя просто так, ничего не делая, и не испытывал от этого абсолютно никаких неудобств.
Со временем у Накаты проблем не было. Он даже часов не носил — за их отсутствием. Для него время шло по-своему. Приходит утро — становится светло, день заканчивается — темнеет. Стемнело — идешь в баню, что по соседству, после бани ложишься спать. По воскресеньям баня закрыта, остаешься дома. Настает время обеда — есть хочется. Идешь за пособием (кто-нибудь всегда по доброте душевной подсказывал ему, что пора идти) — значит, еще один месяц прошел. На следующий день идешь в ближайшую парикмахерскую стричься. С наступлением лета люди из районной управы угрем угощают, на Новый год подносят моти[134].
Наката расслабился, щелкнул переключателем в голове, как бы перейдя в «режим подзарядки». Для него такое состояние было совершенно естественным — он с детства, особенно не задумываясь, постоянно этим приемом пользовался. Словно бабочка, Наката закружил у самого края сознания, за которым все шире разверзалась черная бездна. Временами он вырывался за эту грань и взмывал над головокружительной пропастью. Но ему не было страшно, темнота и глубина его не пугали. Чего бояться? Открывающийся ему бездонный мрачный мир, это гнетущее молчание и неясный хаос — его давние хорошие друзья. Он и сейчас был частью этого мира — и хорошо это знал. В этом мире нет ни иероглифов, ни воскресений, ни грозного губернатора, ни оперы, ни «БМВ». Нет ни ножниц, ни высоких шляп. Но в то же время нет угрей, сладких пирожков. Здесь есть
На него напала дремота, и он стал клевать носом. Но даже в таком состоянии все его пять чувств держали пустырь под наблюдением. Случись что или появись тут кто-нибудь, Наката тут же открыл бы глаза и стал действовать. Но в небе точно постелили ковер — пепельные тучи затянули его сплошь. Однако дождя, похоже, можно не бояться. Это все кошки знают. Знал и Наката.
Когда я закончил рассказ, было уже довольно поздно. Сакура сидела за кухонным столом, подперев голову руками, и внимательно слушала. Что мне всего пятнадцать лет, и я еще учусь в средней школе, что я украл у отца деньги и смотался из дома в Накано. Я рассказал, как поселился в Такамацу в гостинице, как ездил днем в библиотеку читать книга. И как очнулся весь в крови, лежа на земле у храма. Конечно, о многом я умолчал. Ведь о вещах, по-настоящему важных, так просто не скажешь.
— Значит, мать от вас ушла и взяла только твою сестру. А тебя в четыре года на отца бросила?
Достав из бумажника ту самую фотографию, сделанную на берегу, я показал ее Сакуре.
— Вот моя сестра.
Она посмотрела на фото и вернула мне, ничего не сказав.
— С тех пор мы с ней ни разу не виделись, — проговорил я. — И с мамой тоже. У меня с ней — никакой связи. Я даже не знаю, где она сейчас. Не могу вспомнить, какая она, какое у нее лицо. От нее ни одной карточки не осталось. Запах помню. Какие-то ощущения. А лицо никак вспомнить не могу.
Сакура хмыкнула и, не отнимая рук от подбородка, сощурившись взглянула на меня.
— Тяжелый случай вообще-то.
— Да уж…
Девушка молча смотрела на меня.
— А с отцом у тебя дело не пошло? — немного погодя поинтересовалась она.
— Ну конечно. Чего тебе из дома бежать, если все в порядке, — констатировала Сакура. — Получается, ты удрал, а сегодня вдруг у тебя то ли сознание, то ли память отшибло. Так?
— Так.
— А раньше с тобой такое случалось?
— Да. Иногда, — не стал скрывать я. — В голове вдруг бац! — как будто предохранитель вылетает. Как бы кто-то что-то переключает. Переключит — и я могу что-нибудь такое сделать, а соображать только потом начинаю. Вроде я — и вроде не я.
— То есть сам себя не чувствуешь? Значит, и наброситься на кого-нибудь можешь?
— Было дело, — признался я.
— И что? Доставалось от тебя кому-нибудь?
Я кивнул.
— Пару раз всего. Да и то так… ничего серьезного.
— И в этот раз то же самое было? — спросила Сакура, подумав.
Я покачал головой:
— Нет… такое в первый раз. Я ведь начисто отрубился. Что все это время творил, совершенно не помню. Память отшибло напрочь. Такого еще не было.
Сакура разглядывала майку, которую я достал из рюкзака, внимательно изучая не отстиравшееся кровяное пятно.
— Значит, так. Последнее, что ты помнишь, — это как ты ел. Так? Вечером, в какой-то забегаловке у вокзала?
Я кивнул.
— Что потом было — не помнишь ничего. Очухался в кустах, на задворках у этого храма. Через четыре часа. Майка в крови, в левом плече тупая боль. Так?
