— С благополучным возвращением, — приветствовал меня Осима и, заметив мой рюкзак, удивленно спросил: — Всегда на себе эту тяжесть носишь? Он у тебя прямо как одеяло, с которым все время таскался мальчишка из комиксов про Чарли Брауна[163].
Я вскипятил воду и выпил чаю. Осима по обыкновению крутил в пальцах длинный остро заточенный карандаш. (Интересно, куда он девал исписанные?)
— У тебя рюкзак вроде символа свободы. Не иначе, — сказал Осима.
— Наверное.
— А может, с символом-то лучше, чем с самой свободой.
— Может, и лучше.
— Может, и лучше, — повторил за мной он. — Был бы конкурс на самый короткий ответ, ты бы точно первое место занял.
— Может быть.
— Может быть, — озадаченно проговорил Осима. — Ты знаешь, люди в большинстве своем к свободе не стремятся, а только думают, что стремятся. Все это иллюзия. Если им дать настоящую свободу, они просто с ума сойдут. Так и знай. На самом деле люди свободными быть не хотят.
— И вы?
— Ага. Я тоже люблю несвободу. В определенной мере, конечно, — ответил Осима. — Жан-Жак Руссо говорил, что цивилизация началась, когда человечество стало возводить ограды. Очень меткое замечание. Так оно и есть: всякая цивилизация есть продукт отгороженной несвободы. Исключение — только австралийские аборигены. У них до семнадцатого века сохранялась цивилизация, которая не признавала оград. Вот уж были по-настоящему свободные люди. Шли когда хотели и куда хотели. Что хотели, то и делали. Ходили всю жизнь по кругу. Хождение по кругу — сильная метафора, свидетельствующая о том, что они живут. А потом явились англичане, все огородили, чтобы разводить скот. Аборигены никак не могли понять, зачем это надо. Так ничего они и не поняли, за что их как антиобщественный и опасный элемент загнали в пустыню. Поэтому тебе надо быть поосторожнее, дорогой Кафка. В конце концов, в этом мире выживают те, кто строит высокие прочные заборы. А если ты будешь это отрицать, тебя в такую же дыру загонят…
Я зашел в свою комнату положить рюкзак. Потом приготовил на кухне свежий кофе и, как всегда, понес его в кабинет Саэки-сан. Осторожно поднимался по лестнице, держа в руках металлический поднос. Старые ступеньки поскрипывали под ногами. От витража на лестничной площадке по полу рассыпались яркие цветные льдинки, которые я давил ногами.
Саэки-сан что-то писала за столом. Я поставил чашку, она подняла голову и предложила присесть все на тот же стул. На ней была черная майка, а поверх нее накинута кофейного цвета ковбойка. Волосы стягивал обруч, чтобы не падали на лоб, в ушах поблескивали сережки с маленькими жемчужинами.
Какое-то время Саэки-сан молчала, глядя на только что написанное. Ее лицо не изменилось — было таким же, как обычно. Сняв колпачок с авторучки, она положила его на лист бумаги. Растопырила пальцы, проверяя, не испачкались ли в чернилах. Было воскресенье; через окно в комнату вливалось послеполуденное солнце. Чьи-то голоса доносились из сада.
— Осима-сан сказал, ты в зал ездил? — поинтересовалась Саэки-сан, поднимая на меня глаза.
— Ездил, — признался я.
— И что ты там делаешь? Какие упражнения?
— На тренажерах. Еще штангу поднимаю, гантели…
— А еще?
Я пожал плечами.
— Спорт одиночек.
Я кивнул.
— Хочешь сильнее стать?
— Слабаку не выжить. Особенно в моем случае.
— Потому что ты один.
— Мне помощи ждать не от кого. Во всяком случае, до сих пор мне никто не помогал. Поэтому остается надеяться только на себя. А для этого надо быть сильным. Как одинокая ворона. Поэтому и имя я себе такое придумал — Кафка. Кафка по-чешски — «ворона».
— Хм… Значит, ты ворона? — удивилась Саэки-сан.
— Да, — сказал я.
— Да, — сказал парень по прозвищу Ворона.
— Но ведь нельзя все время так жить. Думать, что ты такой сильный, и стеной от всех отгородиться. На всякую силу найдется другая — еще сильнее. Таков закон.
— Потому что сила превращается в мораль.
— Ты ужасно сообразительный, — улыбнулась она.
— Знаете, какая сила мне нужна? Не та, когда кто кого. Прятаться от чужой силы за стену я тоже не хочу. Мне нужно устоять перед ней. Перед несправедливостью, невезением, печалью, непониманием.
— Наверное, такую силу иметь — труднее всего.
— Я знаю.
Ее улыбка стала шире.
— Ты, похоже, все знаешь.
Я покачал головой:
— Нет, не все. Мне всего пятнадцать лет, и я так много не знаю. Даже того, чего должен. Например, о вас ничего не знаю.
Саэки-сан подняла чашку, сделала глоток.
— Вообще-то тебе и не надо ничего обо мне знать. Я имею в виду, что нет во мне ничего такого, о чем ты должен узнать.
— Вы еще не забыли мою теорию?
— Конечно, — сказала она. — Но ведь это твоя теория, не моя. Я за нее не отвечаю. Разве нет?
— Согласен. Тот, кто выдвинул теорию, и должен ее доказывать, — согласился я. — В связи с этим у меня вопрос.
— Какой?
— Вы когда-то написали и издали книжку о людях, пострадавших от молнии. Так?
— Да.
— А сейчас ее можно где-нибудь достать?
Саэки-сан покачала головой:
