— В конечном счете все вышло так, как вышло, — говорит Ворона. — Ты в самом деле сильно пострадал. И дальше будешь мучиться от этой раны. Очень тебе сочувствую. Но знаешь, несмотря на все, ты вот как должен думать: «Я еще выберусь. Я молодой, крутой парень. Гибкости мне не занимать. Залижу раны, подниму повыше голову и вперед!» А вот она уже на такое не способна. Ей только пропадать. И дело не в том, кто хороший, а кто плохой. Реальное преимущество на твоей стороне. Думай так.
Я молчу.
— Послушай! Что было, то прошло, — продолжает Ворона. — Теперь уже ничего не вернешь. Не надо было тогда ей тебя бросать, и ты не должен был остаться один. Но раз случилось… все равно что вдребезги разбитая тарелка. Как ни старайся, не склеишь. Так ведь?
Я киваю.
А Ворона продолжает:
— Слышь? Твоя мать жила с ужасом и обидой в сердце. Прямо как ты сейчас. Поэтому она так с тобой и поступила. Не могла по-другому.
— Хотя любила меня?
— Именно, — говорит Ворона. — Любила, а оставаться с тобой не могла. Ты должен понять, что было у нее на душе, и смириться. Понять, какой непередаваемый ужас и обиду она переживала. Понять, как себя самого. Нельзя, чтобы и с тобой это случилось. Не надо повторения. Иными словами, ее нужно простить. Конечно, это нелегко. Но ты должен. В этом твое единственное спасение. Другого нет.
Я задумываюсь над тем, что сказал Ворона. И чем больше напрягаю извилины, тем сильнее хаос. В голове полная каша, тело жжет, будто с него клочьями сдирают кожу.
— Послушай, а Саэки-сан в самом деле моя мать?
— Разве она тебе не говорила? — отвечает Ворона. — Это остается на уровне гипотезы. Вот так.
— Гипотеза, против которой пока нет весомых контраргументов.
— Точно, — соглашается Ворона.
— Значит, я должен во что бы то ни стало разобраться с этой гипотезой.
— Правильно, — без колебаний заявляет Ворона. — Если против гипотезы не находится серьезных контрдоводов, она стоит того, чтобы вникнуть в нее поглубже. Впрочем, сейчас тебе ничего другого и не остается. Вариантов нет. Все равно придется копать до конца, даже если от себя самого откажешься.
—
В ответ — молчание. Я с тревогой оборачиваюсь и вижу, что Ворона еще здесь, идет за мной след в след.
— А чего тогда Саэки-сан боялась? На кого обижалась? Откуда все это появилось? — спрашиваю я, не останавливаясь.
— А ты сам-то как думаешь? — отвечает Ворона вопросом на вопрос. — Пошевели мозгами. Подумай хорошенько. На что тебе голова?
Я думаю. Надо в этом деле разобраться, пока не поздно. Но прочесть мелкие письмена, которые проступают в сознании на самой линии прибоя, пока не удается. Волна набегает и тут же отступает — интервал слишком короткий.
— Я люблю Саэки-сан, — говорю я. Эти слова срываются с языка совершенно естественно, как бы сами собой.
— Знаю, — небрежно бросает Ворона.
— У меня раньше никогда такого не было. И сейчас это для меня важнее всего.
— Понятное дело, — говорит Ворона. — Само собой. Конечно, это важно. Иначе ты разве бы забрался в такую глушь.
— Но все никак не пойму. Голова вдет кругом. Ты говоришь, мать меня любила. Очень. Хочется верить. Но даже если так оно и есть, я все равно не понимаю. Почему, когда человека сильно любишь, надо его так мучить. Я хочу сказать: какой тогда смысл его любить? Почему так получается?
Я жду ответа. Жду и молчу. Но ответа все нет и нет. Оборачиваюсь — Ворона уже исчез. Только прошуршали крылья над головой.
А голова идет кругом.
Пройдя еще немного, я увидел двух солдат.
На них была полевая форма старой императорской армии. Летняя, с короткими рукавами. На ногах обмотки, вещмешки за спиной. Вместо касок — солдатские панамы, лица для маскировки вымазаны черной краской. Оба молодые. Один — долговязый, в круглых очках с металлической оправой, худой. Его товарищ — низенький, широкий в плечах, коренастый. Солдаты сидели рядом на большом плоском камне; вид у них был совсем не воинственный. В ногах стояли пехотные винтовки-тридцатьвосьмерки»[175]. Высокий со скучающим видом грыз травинку. То, что они здесь сидят, казалось совершенно естественным. Спокойно, без малейшего замешательства, они следили за моим приближением.
Полянка, где устроились солдаты, оказалась довольно просторной и ровной и чем-то напомнила мне лестничную клетку.
— Эй? — бодро окликнул меня долговязый.
— Здорово! — чуть насупившись, проговорил коренастый.
— Здравствуйте, — ответил я. Наверное, при виде такой картины человеку полагалось бы удивиться. Но я не удивился. Ничего необычного, вполне возможная вещь.
— А мы тебя ждали, — сказал долговязый.
— Меня? — удивился я.
— Конечно. Кроме тебя, сейчас здесь вроде никто не бродит.
— Долго ждали, — подтвердил коренастый.
— Ладно тебе. Время — не такой важный вопрос, — оборвал его долговязый. — Хотя мы и вправду заждались. Не думали, что так долго будет.
